Мальчики-мажоры

22 марта 2004 в 00:00, просмотров: 470

Дети из высшего общества тоже доставляют неприятности своим родителям. В эпоху социализма, когда нормой жизни были моральный кодекс строителя коммунизма, клятва юного пионера и комсомольский устав, отбившихся от рук отпрысков сдавали на перевоспитание государству. В Павлово-Посадском районе Подмосковья, в отдаленной глухой деревеньке для таких работало специальное ПТУ, где, познавая цену физического труда и набивая на ладонях мозоли, избавлялись от вредных привычек дети артистов, журналистов, профессоров. Однако на деле из перевоспитания получалось черт знает что...

Фамилии этих ребят педагоги и воспитатели произносили между собой не иначе как с придыханием. Но только тогда, когда речь заходила о “предках”. Сами мальчики для восторга повода не давали. Скорее наоборот. “В семье не без урода”, — тупили взоры преподаватели. Система спецПТУ в эпоху развитого социализма являлась чем-то вроде отстойников для трудных подростков. И хотя шансы на перевоспитание в ней были чисто теоретическими, нежелательный элемент она изолировала от общества за четырехметровыми заборами с колючей проволокой надежно. Тем не менее “спецуха” не была ни тюрьмой, ни колонией. Считалось, что молодежь с криминальным талантом проходит здесь курс социальной реабилитации и осваивает хорошие рабочие профессии. В СССР в 70-е годы было 26 спецучилищ для мальчиков и 6 для девочек. Но только ветераны системы помнят, что особое учреждение, куда попадали дети из высокопоставленных “благородных семей”, существовало в Павлово-Посадском районе.

Галина Ивановна Шакина удивительным образом похожа на учительницу Эланлюм из “Республики ШКИД”. У нее волевое правильное лицо, две седые косички, уложенные в корону на голове, и интеллигентная дикция, которая выдает в ней уроженку Санкт-Петербурга. Бывших своих воспитанников она называет ласково-уменьшительно: детки. “Когда я пошла на урок в первый раз, детки устроили мне прописку-обструкцию, да-с”.

— Прописка — это что-то вроде проверки на вшивость? — спрашиваю я ветераншу.

— Примерно. Мальчишки меня затолкали в класс, из которого только что выскочила практикантка московского вуза в напяленной на самые уши шляпе. Бедняжка хотела провести с ними беседу о Бахе, поэтому детки были настроены радикально. На учительском столе лежал пятнадцатилетний “бугор” Миша Сайфуллин и дирижировал. А мальчики пели. “В лесу родилась елочка” на мотив “Священной войны”. После священной елочки мне захотелось всех их убить.

— Но не убили?

— Нет. Всего-навсего прочла наизусть детский стишок Маяковского, в котором была такая строфа: “Образина хилая, как твоя фамилия?” А так как я обращалась преимущественно к “бугру” — а рожа у него была во! — он воспринял “образину” как оскорбление, покраснел и ретировался. Ребята сказали, что это было прикольно. До сих пор не пойму, как я сумела выдержать рядом с ними так много лет, — вздыхает Галина Ивановна. — Наверное, знания помогли. Ведь я заканчивала университет по специальности физиология людей и животных. Их физиология функционировала за гранью...

И приплыла золотая рыбка

Супруги Галина Шакина и Геннадий Немчинов проработали в различных спецПТУ в общей сложности около полувека. В 1970 году их направили в деревню Крупино Павлово-Посадского района. Подмосковное учреждение напоминало пионерлагерь за колючей проволокой: гнилые деревянные домики были разбросаны по территории зоны. Однако в середине десятилетия начались капитальные перемены. Связаны они были со вступлением в силу закона о всеобщем среднем образовании. Юное поколение советской страны обязывалось кровь из носу осваивать программу школы- десятилетки. Менее способные должны были делать это в ПТУ. И в Крупине развернулось строительство.

В короткие сроки в зоне был построен пятиэтажный спальный корпус, учебный корпус и мастерские, плац для построений и мощный бетонный забор, перелететь который могла только редкая птица. В корпуса завезли современное оборудование, дефицитную по тем временам полированную мебель, аквариумы с золотыми рыбками и цветные телевизоры “Рубин”, о которых рядовые советские люди могли лишь мечтать. Территорию спецучилища утопили в цветах. “К чему бы это?” — недоумевал персонал.

Причина раскрылась позднее, когда на перевоспитание в ПТУ начали поступать отбившиеся от рук отпрыски артистов, ученых, директоров.

— В мою группу, к примеру, попал внук кинорежиссера Марка Донского, — рассказывает Галина Ивановна. — Тринадцатилетнего парня направили к нам за то, что он прогуливал школу. Его мама, известный профессор, зав. кафедрой медицинского института, воспитывала сына без мужа и, видимо, не успевала следить за ребенком. Как-то раз мы отпустили сынишку вместе с другим воспитанником на побывку к маме, и оба угодили в больницу, объевшись сладостями. К счастью, сынок находился в спецПТУ всего несколько месяцев, иначе последствия были бы куда тяжелее.

Несмотря на полированные тумбочки и золотых рыбок, нравы в “спецухе” были еще те. Тон воспитательному процессу задавали приблатненные пацаны, успевшие перенять на воле уголовный опыт старших товарищей. В годы застоя было непросто набрать три сотни нехороших мальчишек из хороших семей (именно на такое количество мест рассчитывалась “спецуха”), поэтому контингент разбавляла уличная шпана в возрасте от 12 до 18 лет, собранная по всей России.

Волчьи законы зоны царили в училище, для блезиру украшенном клумбами. Поломать их не могли ни администрация (ПТУ возглавлялось полковником), ни министерские проверяльщики из Москвы, которые наезжали сюда каждую неделю. Основа внутреннего распорядка была проста: верховодит тот, кто сильнее.

— В каждой группе положено было назначать старосту, — вспоминает Геннадий Иннокентьевич. — Однажды у меня на занятиях по слесарному делу сцепились два пацана. Двухметровый бугай решил побить кривоногого, метр с кепкой, парнишку. Клеймо “обиженного” могло надолго к нему приклеиться, а позорней его ничего не бывает. Однако пацан извернулся, схватил напильник и воткнул его обидчику в горло. К счастью, рана оказалась неопасной, а “метр с кепкой” сделался в результате старшим по группе — потому что характер.

Отвлекать ребят от “неуставных” действий пытались оригинальным способом. Как только в “спецухе” начинала вызревать большая буза, их запирали в клубе, где педагоги по очереди читали вслух Лениниану. Особенно сильным усыпляющим действием отличались рассказы будущего гранда гласности Егора Яковлева, автора книжек об Ильиче. После прослушивания его сочинений умиротворение наступало мгновенно.

Но все-таки самым действенным средством оставался карцер, который не пустовал ни единого дня. По сравнению с ним прочие средства ограничения прав и свобод, как-то: регулярные шмоны, перлюстрация переписки, охранники с собаками по периметру забора, брюки со срезанными пуговицами (чтобы детки далеко не смогли убежать), наряды вне очереди — казались детским лепетом. Впрочем, лепетом ли? Ведь подростки попадали в “спецуху” без суда и следствия, без законного приговора, бессрочно, всего-навсего по постановлению комиссии по делам несовершеннолетних, на их усмотрение. Комиссия запирала их в зоне, она же, руководствуясь отзывами администрации учреждения о воспитаннике, могла его выпустить. Ни уговоры родителей, ни горячее желание юного правонарушителя вырваться из этого ада во внимание не принимались.

— За какие подвиги ребята попадали в “спецуху”? — спрашиваю Геннадия Иннокентьевича.

— За хулиганство и мелкое воровство, если малолетка по возрасту не дорос до уголовной ответственности или если его заслуги не тянули на состав преступления. За пьянство, бродяжничество и вообще за неуправляемое хамское поведение, которое сейчас именуется девиантным.

И еще за гомосексуализм, который, как известно, неизлечим в принципе.

— Правда, был случай, — рассказывает Геннадий Иннокентьевич, — великовозрастного сынка высокопоставленного чина МВД спрятали в нашем училище, чтобы не сажать его в колонию. Он совершил серьезное преступление. Впоследствии этого парня “избрали” председателем совета училища.

В училище присутствовала видимость демократии. Но в реальности ребячьим сообществом управляли “бугры”, неформальные лидеры, “авторитеты”. Их власть тайком поддерживала администрация: через “бугров” было легче управлять пацанами.

— Я вынуждена была написать о безобразиях в ЦК КПСС, — говорит Галина Ивановна, — и за это меня уволили по сокращению штатов. Однако министр профтехобразования России вскоре восстановил меня на работе.

От издевательств “бугров” некоторых ребят приходилось спасать в соседней деревне Андреевке, в сельской психиатрической больнице, где после лечения их комиссовали и отпускали на все четыре стороны.

Жизнь в Крупине подчинялась тупым и жестоким правилам.

— То ли дело в девичьем профтехучилище, — вздыхают супруги, — там не соскучишься.

И они оживляются.

Как мы попали на Би-би-си

Девочки намного эмоциональнее, хитрее и коварнее мальчиков — такова уж женская природа. В спецПТУ №1 в городке Павлово на Оке в Горьковской области Шакина и Немчинов проработали год, однако он запомнился им надолго. В девичью “спецуху” отправляли учиться портняжному ремеслу представительниц первой древнейшей профессии. Это сейчас путаны стоят на каждом углу, а тогда было строго. В заброшенный монастырь свозили 14—16-летних барышень из портовых и курортных городов — Сочи, Ленинграда, Владивостока — со странной формулировкой: “за половую распущенность”. Считалось, что денег за свои услуги девахи не брали, работая из любви к искусству: официально проституции в СССР не существовало. Надо ли говорить, что интереса к кройке и шитью у девушек не было никакого, зато молодая кровь бурлила по полной программе.

Даже в самый лютый мороз в монастыре были распахнуты окна, а юные стриптизерки теснились на подоконниках, оголившись по пояс. “Ну, кто еще хочет комиссарского тела?!” Их крик адресовался рыбакам, скромно удившим на Оке карасей.

Кстати, “комиссарское тело” — это никакая не самодеятельность, а цитата из культового фильма 60-х “Оптимистическая трагедия” с красавицей Маргаритой Володиной в главной роли.

В общем, если бы не тяга к искусству и привычка укорачивать ситцевые халатики по самое никуда, девчонки могли бы сойти за послушниц. Даже разборки между ними были не такими кровавыми, как у мальчишек. Максимальная гадость, которую можно было подстроить, это обкорнать налысо косы врагине. Наутро несчастная выходила на построение, повязавшись косынкой, к которой нитками пришивалась челка.

Тишь закончилась в злополучный день, когда в училище прислали на перековку пятерку “коблов”. Так на тюремном жаргоне зовут девушек, которые в любовных утехах берут на себя роль мужиков. С их появлением в интернате разгорелись настоящие страсти-мордасти. Устав бороться, администрация оформила пятерке статью за нарушение внутреннего режима и вызвала автозак, чтобы отправить их по этапу.

Однако она не учла силы женской солидарности. Спецуха восстала за “мальчиков”. Барышни лихо повязали конвойных, вызволили заложниц и, развернув лозунг “Ленин — друг детей”, двинулись лесбо-маршем на город Горький — требовать у здания обкома партии амнистии в честь 100-летия со дня рождения вождя.

Событие попало на Би-би-си. В тот же вечер хриплый голос из Лондона передал, что в Горьком произошла демонстрация молодежи против преследования инакомыслящих. Знали бы корреспонденты, из-за чего разгорелся сыр-бор!

Спецучилище №1 расформировали. Была такая негласная установка: бунт означал самоликвидацию учреждения.

Я начальник — ты дурак

В вечно голодной стране развитого социализма, где граждане были обязаны чтить не только уголовный, но и моральный кодекс, суровость наказания не всегда соответствовала проступку. Сорную траву с поля вон! Борьба до победного велась не просто с преступностью, но и с ее предпосылками. Не взирая на звания и лица. И это, наверное, было правильно, считают мои собеседники.

Мастера производственного обучения, которые приобщали учащихся к металлообработке и строительному делу, больше других общались с воспитанниками. Крепкие обстоятельные мужчины вызывали у подопечных доверие. С ними в случае чего можно было и за жизнь перетереть.

— Многие мальчики страдали от дедовщины так, что и представить себе невозможно, — рассказывает Николай Иванович Кобзев, преподававший в спецухе строительную науку. — Один парень у меня на уроке проглотил горсть гвоздей. Выбыть из училища можно либо через психушку, либо через реанимацию. Он был сыном профессора. Имя? Не помню. Давно это было. Тем пацанам сейчас лет по сорок, к чему ворошить прошлое? У меня учился внук знаменитой певицы, народной артистки СССР, а как его звали, из уважения к памяти бабушки предпочитаю забыть.

— А сыновья руководящих работников, партийной элиты встречались? — продолжаю выспрашивать я.

— Да что вы! Такие ни при каких обстоятельствах ни во что такое не попадают, — усмехается мастер.

— В 1976 году, — рассказывает Валентина Степановна Панова, бывшая зав. столовой, — меня вызвали в Павлово-Посадский горисполком и предложили наладить в спецПТУ работу пищеблока. Сказали, что это ответственное задание, так как училище непростое и туда очень часто наведываются начальники из Москвы, поэтому все должно быть на высшем уровне.

Кормили мальчиков как на убой. Мясо, консервы, дефицитная колбаса, напрочь исчезнувшие с прилавков в годы застоя, — все это было в спецухе. Недоеденный белый хлеб выбрасывался в мусорное ведро — где, в какой колонии это видано?

— Мне эти булки — точно нож в сердце, — по сей день сокрушается Валентина Степановна, — ведь я сама из детдомовских. Сироты войны дрожали над каждым заплесневелым кусочком, а эти...

Однако сильнее всего Валентину Степановну поразило другое: живучесть казарменных приблатненных порядков. Все эти “бугры” и “вышки” (девчонки-авторитеты) были и в послевоенном детдоме. Они отнимали хлеб у слабых и маленьких. В спецПТУ отбирали все, что понравится. На выходные приедут на машинах родители из Москвы, понавезут всякого, а после их отъезда — шквал мародерства.

— Зависимость ребят от “бугров” была жуткая, — вспоминает Валентина Степановна. — На этой почве процветали всякие отклонения. Уж и не знаю, как про такое сказать, — ну, когда мальчик с мальчиком... Бывало, задержишься допоздна на работе, обязательно в закутке наткнешься на парочку. Застукаешь — ну и давай их охаживать мокрыми тряпками!

В общем, социальная педагогика, помноженная на трудотерапию, не дали никакого эффекта. Даже наоборот. Деньги в материальную базу училища вкладывались немалые: на двух воспитанников приходился один взрослый, для персонала построили пятиэтажный дом со всеми удобствами — но только 30% выпускников становились достойными членами общества после окончания ПТУ. Для большинства исправление оборачивалось изувеченными судьбами.

— У этого пацана была кличка Бухвет, — рассказывает Николай Иванович Володкович, бывший зам. директора по воспитательной части. — Он не умел ни читать, ни писать, а прозвище получил потому, что воровал еду в школьном буфете. Проведя в Крупине года четыре, этот вполне безобидный дебил сумел подмять под себя учащихся. Любимым развлечением у него было кататься на плоту — и чтобы плот на веревках тащили берегом пруда товарищи, как бурлаки на Волге.

Увы, прочие шалости были не настолько наивны. По указке царька любого могли сделать “собакой” — это когда пацану запрещалось изъясняться на человеческом языке, только лаять. Или “опущенным”. Мужеложство в те годы было уголовно наказуемым преступлением.

— Я повез трех парней в Москву, в судебное заседание, — вспоминает Володкович, — а они мне: Иванович, можно мы на метро покатаемся? В нем так красиво! Катались по кольцевой до упора. В суде двоим дали три года колонии общего режима за нетрадиционную ориентацию, одного оправдали. Вот и рядите, что нужно было делать с такими — то ли казнить, то ли миловать.

Накануне Олимпиады-80 в ПТУ участились побеги, и сверху спустили решение: рассадник закрыть. Перед Играми в регионе провели большую зачистку, выслав весь криминал — тунеядцев-алкоголиков-хулиганов — за сотый километр. На базе “спецухи” спустя время открыли ПТУ сельскохозяйственного направления, оно работает и сегодня.

— Его нынешние ученики 30 лет назад были бы прямыми кандидатами в “спецуху”, — по секрету сказали мне преподаватели. — Однако тех в клетке держали, а эти на воле — вот вам и вся разница.

* * *

Сегодня те детки кажутся жителям Крупина настоящими ангелами. Времена изменились. Так круто, что теперь толком и не поймешь, каким целям служил мощный бетонный забор, по-прежнему огораживающий здание профучилища. Ведь сегодня даже за уголовные преступления — скажем, за воровство и злостное хулиганство — подросткам в судах дают условные сроки. Мой приезд среди местного населения спровоцировал маленький переполох.

— Неужели “спецуху” собираются возродить? — с квадратными глазами спрашивали меня женщины, по-своему истолковывая интерес к эпизодам далекого прошлого. — Вот и по телевизору без конца говорят: при Дзержинском детскую беспризорность, преступность победили за несколько лет. Нужно востребовать опыт. Выходит, снова всех хотят запереть в колонии?

При несгибаемом Феликсе по крайней мере были великие педагоги. А сегодня новые Викниксоры, Макаренки на горизонте не наблюдаются. Да и на каких идеалах воспитывать юное поколение, когда на воле такие же воровские понятия, как в зоне?

Несколько лет назад в Крупино приезжали прицениваться чиновники из Москвы. Проблему нужно решать: за годы реформ количество отмороженных деток выросло в геометрической прогрессии. Вот они, ягодки! Как поступать с ними, никто не знает. А в Крупине сохранилась хорошая материальная база. Можно опять завезти тумбочки и запустить “перевоспитательный” процесс. Правда, ни до чего толком тогда приезжие не договорились и уехали, оставив местное население в страшном смущении.

— Если нам здесь устроят какой-нибудь реабилитационный центр, наркоманы нас со свету сживут, — сразу же обнажили суть современных трудностей деревенские женщины. — Караул!

Да, налицо большая педагогическая проблема. А где же поэма?





Партнеры