Как спастись от депрессии

25 марта 2004 в 00:00, просмотров: 293

Какая ж песня без баяна? Какой же “МК” без Меринова? Он ходит творить как на работу — и ходит на работу творить; в кожаных штанах, ботфортах и шляпе, с развевающимися волосами и в плаще, страстно любит блюз и водит дружбу со всеми музыкантами, сидит на трибунах, фанатея от клуба футбольных коней (Меринов же!), связанный красно-синим шарфом с орущими болельщиками, которые и понятия не имеют, что перед ними — живой классик.

А классику сегодня исполняется — всего лишь 45. И это еще цветочки. Ягодки — впереди.

Сегодня в номере — не только его рисунки, но и рассказ.


Eсть у меня друг. Юрист. Плевако нашей современности и Падва наших же дней. Фамилия у него Фельман. А по матери — Стульчиков. “Человек-катастрофа”... Что бы он ни пытался сделать хорошего — последствия его добрых дел были всегда одни: немотивированное насилие c моей стороны и твердое желание, переходящее в истовую молитву, никогда больше не видеть в своей жизни этого человека с глазками-буравчиками и вдавленным затылком... НИ-КОГ-ДА.


...Оказываясь в кругу знакомых, я часто слышал их истории о походах в баню. И мне страшно хотелось туда попасть: с друзьями, с неторопливыми беседами, холодным пивом, лениво потягиваемым сподвижниками... За окном уютной комнатки завывает вьюга, а здесь мягкий свет, тепло, исходящее от деревянных стен, милые вдумчивые лица собеседников, душевные разговоры и сознание того, что все впереди, все еще только начинается...

Завываний-то в конце этой истории хватило на весь лес, полный волков обкаканных. Но не вьюга и дикие звери были авторами этих стонов, а ваш покорный слуга.

Суббота, настроение отвратительное, вставать с койки не хочется, пошел второй месяц “мятежа”, депрессия, вся жизнь свелась к борьбе с самим собой. Ни единого солнечного лучика. Одно желание: зазвонил бы телефон, всего один звонок... И он зазвонил:

— Папаня! (Это он меня так почтительно зовет. Я в ответ снисходительно величаю его “сынком”) Родной! Знаешь, что я придумал?! Хватит хандрить! Давай-ка я отвезу тебя в баню! Я и простынь для тебя уже заготовил!!!

Нормальный человек, особенно после слов “простынь для тебя заготовил”, отключает телефон, заказывает билет во Владивосток и, бросив работу, семью, уничтожив паспорт и метрики, тайно мчится туда навсегда. Но мне, сорокачетырехлетнему дураку, вдруг почему-то пригрезилось, что в этот раз Миша будет все делать не как обычно, а “включив” противоположное своему основному источнику вдохновения место.

Приехал — с мороза румяный, в очередной идиотской кепке. Оказалось, он еще и тапочки для меня захватил, правда, пока что зеленые.

— Так, Викторыч, банька тут рядом, там буфет есть шикарный, на первом этаже, сигареты свои купишь...

“Дом Павлова” в Сталинграде покажется только что отстроенным элитным жилым комплексом “Камелот” на Комсомольском проспекте по сравнению с теми “романтическими руинами”, к которым подрулил Фельман: “Так-так-так, — смекнул я, — очевидно, хозяева тщательно замаскировали свои шикарные апартаменты, опасаясь налоговой полиции”.

Зашли.

— Миш, а где ж буфет-то?

— Да вот же, папочка, вот тут... должен быть... недавно, — замедлил концовку своей речи Михаил, неуверенно ткнув пальцем в глубину мрачного помещения, полного строительного мусора, бочек с краской и разной другой ремонтной хрени...

— А впрочем, не переживай, в самой бане есть еще буфет, я ж здесь главный!

...Ведь был еще шанс швырнуть бочонок с самой вонючей краской в голову друга и по морозу, расхристанным, теряя пуговицы и остатки самоуважения, но все же бежать к чертям от надвигающегося ужаса...

Взяли билеты в общий зал. Окрашенные милой психоделической салатовой когда-то краской бугристые стены. Запах пота, несвежего белья и мыла, сваренного, очевидно, банщиком из одиноких беззащитных припозднившихся посетителей, указывал на тот факт, что хозяева заведения уж слишком перемудрили с маскировкой.

— А где баня-то, Мишань? — абсолютно искренне спросил я.

— Так вот она, папанькя-а-а-а-а!!! По-о-о-о-о-олный зал! Аншлаг! — явно преувеличенно мажорно заголосил Михаил Валентинович.

...Ага, так вот в этом бомжатнике мне и придется два ближайших часа преодолевать свою депрессию. Клин клином, стало быть...

Мысленно произнеся в адрес Мишани несколько слов, за которые, будучи членом РНЕ, я был бы немедленно изгнан из организации за оголтелый антисемитизм, все же решил не сдаваться. Тут и вспомнил, что на листке с расценками всех банных прелестей было начертано волшебное слово — “кабинет”.

Сдерживая все очевидней проступающее желание стукнуть друга по голове тапочками в пластмассовых пупырышках, я как можно вкрадчивей спросил подельника:

— Миша, а может, купим кабинет? Я доплачу, а?

Миша уже три минуты как сам понимал, что ранений ему не избежать. Единственное — они могли носить разную степень тяжести. Посему поспешно согласился.

Взяли ключ от кабинета, открыли слегка покореженную дверь... Примерно такой я себе и представлял камеру, в которой энкавэдэшники пытали ни в чем не повинных сельских учетчиков и кулаков-мироедов. На стенах иней. В глубине “кабинета” стоял металлический стол, об угол которого удобно бить заключенного головой. Залитый чем-то липким рваный линолеум. Четыре стула, частично склеенных казеиновым клеем. Всю эту роскошь логично дополняла авангардная вешалочка из причудливым образом скукоженных веточек, не выдерживающих и собственного веса. Обычно при таком дизайне по соседству вешают еще и дощечку с выжженным специальным аппаратом оленем рогастым, но кабинет тогда бы попросту пустовал из-за своей непомерной цены... И венец великолепия — треснувшее от края до края окно, несколько хаотично, но талантливо измазанное то ли строительной замазкой, то ли соплями... Депрессия стала отступать.

Раздевшись, вышли в народ. Откуда их — “народ” — собрали в этой бане, до сих пор для меня осталось загадкой. По всей вероятности, это была не самая здоровая часть массовки из кинофильма “Остров доктора Моро”: вздутые животины, колыхающиеся отовсюду, непослушные пряди, свисающие из самых неожиданных мест, и взгляды, взгляды, в которых никогда не возникало никаких вопросов...

Побрел вдоль “полатей” в тщетных поисках тазика. Нашел-таки один. Налил воды, опрокинул посудину над головой — не вышло: вода застряла в бесчисленных глубоких выбоинах, сделанных, наверное, каким-то намыленным и безумным чеканщиком. Или, может, тут принято стрелять крупной дробью по мягким местам посетителей? Этакий глубоко проникающий массаж. А посетители игриво прикрывают шайками органы, для публичного массирования не предназначенные...

Из клубов пара отважно выступил голый Фельман в белой войлочной буденовке с красной звездой, с небрежно свисающим незаряженным обрезом — этакий дальневосточный герой-партизан времен Гражданской войны, безнадежно отставший от своего отряда, промышляющий попрошайничеством в светлое время суток, а глухими таежными ночами — мелким грабежом с поспешным и беспорядочным отходом в ближний овраг...

— Пойдем, отец родной, в парилку, сейчас все как рукой снимет.

В парилку, в дурку, в газовую камеру, только бы не видеть этих неликвидных аполлонов, у которых наверняка впереди ланч на площади трех вокзалов...

В парилке пробыл недолго. Двухмесячный “мятеж” — с пьяными рыданиями, с битьем покаянной лысиной по кабацким столам, с похмельным страхом и бессонницей — мгновенно дал о себе знать. Сердце застучало, как соседка в ночи по батарее во время прослушивания мною легкого тонизирующего ансамбля “Моторхед”, и я выбежал в зал. В душ! В душ — смыть с себя всю усталость, все налипшее за этот високосный год...

В ДУШЕ НЕ БЫЛО ХОЛОДНОЙ ВОДЫ.

— Миша, родной, где ты? Покажись хоть на секунду, я успею... — прохрипел я, схватив тазик наперевес.

Какая, ко всем бесам, депрессия? Захотелось жить. Жить, и биться насмерть, и побеждать.



Партнеры