Леди крематорий

10 апреля 2004 в 00:00, просмотров: 286

...Его ласково называют “Николкой”... Официально — “Второй московский” или “Николо-Архангельский”. Все одно — редкое место, куда, по счастью, доступ людям случайным и праздным закрыт. Для одних — горе, для других — бизнес. Крематорий. Дешевый гроб спустят с автобуса, на каталке подвезут в зал, водрузят на постамент и... Ровно 15 минут, пока створки не раскроются и гроб не уедет в подпол, вы будете лицезреть прекрасную даму в черном. Каждое свое выступление она завершает словами “Траурный митинг объявляется закрытым”. И нажимает кнопку.

Кто эти женщины? Им всегда от 30 до 45, они полноваты, но это лишь подчеркивает их невероятное обаяние и привлекательность. С ними хочется флиртовать, говорить комплименты...


Желая пообщаться с одной из королев царства мертвых, “МК” позвонил директору “Николки”.

— Господин директор, я желаю поговорить с женщиной-оратором...

— У нас нет ораторов! Это же не Политбюро! Женщин этой профессии называют “организаторами ритуала прощания”... Я жду вас.

Николо-Архангельский — самый большой крематорий на свете. Не знаю, правда ли это, но его архитектор, Петр Павлов (кстати, правнук художника Саврасова), построивший также кинотеатр “Космос” и знаменитый “Лотос” на Асуанской плотине, утверждал, что крематорий этот создан в традициях конструктивизма. Во всяком случае, если посмотреть на его план, то идея напрашивается следующая: через три зала прощания как бы проходит волнообразная линия жизни, пресекаемая глухой гигантской стеной. Стеной смерти...

Итак, “организатор ритуала”. О реальном имени женщины-оратора просили умолчать. Пусть она будет Галиной Александровной. А уж на то, чтобы снимать ее или, не дай бог, святая святых — подземный кремзал, — об этом и речи нет.

— Галина Александровна, по вас никогда не скажешь, что...

— ...Что я общаюсь с покойниками? Это работа. Просто работа. И без предрассудков. Бывает, гроб откроют, а голова покойного сместилась, в сторону смотрит. Надо подойти, аккуратно поправить.

— Но екает сердце, когда в гробу лежит молоденькая девушка или младенец?

— Сейчас много молодых привозят. И младенцев много. Я, если откровенно, не понимаю этого. Зачем ребенка сжигать? Если ему меньше года — там же и костей никаких нет, и праха нет: все в трубу вытягивает. Только гвоздики от гроба остаются. Мы так и предупреждаем, чтобы праха не ждали. Лучше бы отвезли на любое деревенское кладбище под Москвой. Но дело понятное: молодые родители не хотят ухаживать за могилкой...

— А приходя домой, обувь не обтираете? Примета есть такая...

— Вы шутите, да? Чепуха это все! Нет, я или мои девочки, работающие на прощании, соблюдаем только элементарные нормы гигиены: идем в туалет, моем руки. А вот психологически нагрузка тяжелая. По 20 ритуалов в день, каждый по 15—20 минут... Двое суток работаем, двое — отдыхаем. За несколько лет службы здесь каждый из нас становится великолепным психологом. С первого взгляда могу многое сказать о человеке. Вон, автобус подает назад, чтобы разгрузиться, а я уже вижу, что родственники нервничают. Случается, что кому-то плохо становится во время прощания. Я обязана предупредить эту ситуацию.

— Вас слушают? Или речь ваша — одна лишь формальность, которую надо стойко перенести?

— В 98% всех ритуалов люди мне в рот смотрят. Ловят каждое слово. У нас есть заготовка, конечно. Но от нее мы лишь отталкиваемся, а так — почти целиком импровизация.

— В лихие 90-е годы бандитов, наверное, часто привозили. Ничего эдакого они не заказывали?

— Здесь не пальцуют. Бандиты хоронят своих дорого. В престижных некрополях, на престижных местах. А у нас-то что...

— Подарки принимаете?

— О чем вы? Бедных клиентов еще до крематория так подразденут!.. Знаете, во что обходятся услуги в морге? А у нас — официальные расценки. Ни больше, ни меньше.

— Кстати, вы сами плачете в ходе церемонии?

— Уважаемые близкие, друзья и коллеги покойного!

— Это вы мне?

— В жизни каждого из нас неотвратимо наступает миг, когда мы вынуждены проститься с дорогим для нас человеком. Он был добрым и отзывчивым, в его жизни были и радости, и горести...

В конце прощальной речи глаза Галины Александровны наполнились слезами. Она молчала, мы сидели друг напротив друга, и я — ни с каким театром такого не сравнишь! — увидел, как мимо меня пронесли чей-то труп...

— Мир праху твоему.

В этот момент я подумал, что глаза у нее накрашены, однако тушь особая, не течет и даже не смазывается, несмотря на профессиональный плач по 20 раз в день.

— Именно вы жмете на кнопку?

— Только когда пройдет минута молчания. Когда все близкие простятся и позволят мне завершить ритуал.

— Скажите честно: выпиваете после?

— И даже не курю. Бессмысленное занятие. И вам не советую.

Появился человек с лицом светлым и приятным, но каким-то отстраненным...

— Галина Александровна, в третьем зале свет отключили. Пришлите электрика. Орган-то электрический, теперь не поиграешь...

Оказалось, он — слепой музыкант из Общества слепых.

— Хорошо, что лето скоро. Светло. А то видите — свет временами отключают. И, как назло, клиент скоро пойдет.

— В смысле?

— Пасха. Пожилые люди долго постятся, ждут Светлого дня как последнего... А в ночь на воскресенье начнут разговляться. Яичко, конфеточка. Вот организм и не выдержит неожиданных перегрузок с питанием.

— К вам и бомжей привозят?

— Конечно. Но только опознанных, тех, у кого есть имя и фамилия. Отказников...

— Отказались родственники?

— Да. А тех, чья личность не установлена, по закону запрещено кремировать. Их всех отправляют на Перепечинское кладбище. Там и закапывают, чтобы была возможна последующая эксгумация, если вдруг обнаружатся родные...

— А вот при мне женщина приходила, просила прах подруги забрать, почему вы ей отказали?

— Подруга умерла у нее на руках, остался маленький сын, никому не нужный теперь, отцу-алкоголику вообще на все наплевать, пропал куда-то... Но документ на выдачу праха обязательно должен быть оформлен с участием прямых родственников, покуда они живы. Вы знаете, сколько у нас здесь арестованных урн стоит? Вот так же придет сосед, запишет на себя кремацию и как бы сам наследником становится. А потом обнаруживаются родственники, естественно, подают в суд на соседа, а из суда к нам приходит бумага на арест праха до окончания разбирательства.

Моя собеседница уж было поднялась, чтобы спуститься в кремационный зал...

— Галина Александровна, я с вами, ладно?

Тихонечко двинулись вниз по лестнице...

— У нас сейчас реконструкция идет, так что там немного пыльно...

— Ерунда. А как в семье относятся к вашей работе?

— Я ничего не скрываю от семьи. Дети и внуки знают, где я служу, да и здесь не раз бывали. Когда-то работала в торговле, потом пришла по знакомству сюда.

— К вам так просто не попадешь на работу?

— Текучки нет. Но все пришли с улицы. Одной вообще 25 лет было, как она стала работать. Вот познакомьтесь: это Пал Саныч — бригадир кремзала.

— Добрый день. Запах какой-то странный. Словно паленым...

— Это волосы. Парикмахерские обращаются к нам с просьбой утилизации волос. Это, конечно, платная услуга. К нам и биоотходы привозят — руки-ноги ампутированные.

Мы идем по длинному и просторному тоннелю, как в метро. Видим, как гроб из ритуального зала на особом лифте опускается вниз, его подхватывает электрокар и везет на стеллажи — дожидаться кремации.

Читаю надпись на печном дисплее: “Норма”. А на другом: “Бомж. 900 градусов”.

— Что это?

— Существует три режима кремации. “Норма” — обыкновенный труп в стандартном гробу. “Бомж” — это бомж, но в особом деревянном ящике, сожжение которого требует иных технологических настроек. Сейчас покажу...

Пал Саныч распечатал особую хранительницу и показал ящики с бомжами. Перекореженные желтые тела в прозрачных мешках...

— Наконец, — продолжил Пал Саныч, — есть очень тучные люди, которых привозят в гигантских гробах. Нестандарт. Их мы кремируем в специальной печи с большим входом.

Тут Галина Александровна хитро поглядела на меня.

— Ну что, в глазок посмотреть хотите? Пал Саныч, покажите ему...

Пал Саныч подошел к печи и привычным жестом дернул затворку... А там — огонь. Желтый-прежелтый.

— Ничего не видно? — посочувствовали оба. — Это крематоры отечественные, а вот в английских кое-что все-таки увидели бы. Доски и тело сразу сгорают. А костям надо дать прогореть. Суставные кости вообще плохо горят, их перемалывать приходится. Вообще же процесс кремации занимает ровно 82 минуты. Ну что, все увидели? Все узнали?

— Узнал, что вы, Галина Александровна, чудесная женщина! До свидания.

— У нас говорят “прощайте”. Но — как хотите...




Партнеры