Сказки дядюшки Mарека

30 июля 2004 в 00:00, просмотров: 344

Судьба известного французского писателя и художника Марека Хальтера покруче любого детектива. Вот уж воистину “self made man” — человек, сделавший себя сам. Он говорит на десяти языках, при этом никогда в жизни не учился ни в школе, ни в институте. Он не богослов, но зарабатывает на жизнь, описывая библейские сюжеты. Он не политик, но был на короткой ноге с руководителями многих стран.

Сам же Хальтер считает, что главный его талант — “рассказывать сказки”. Сказки, говорит он, нравятся всем: и беспризорникам, и президентам. И тем, и другим хочется мечтать. О чем-то большом, светлом. Может, поэтому Мареку так легко находить общий язык с людьми. Казалось бы, такими разными.


Хальтер родился в Варшаве в 1936 году. Как сам говорит, “это был не самый хороший момент и не самое хорошее место”. Куда уж точнее — уже через три года Польшу оккупировали немцы, и семья Марека — польские евреи — оказалась в варшавском гетто. Годы, проведенные за колючей проволокой, Марек почти не помнит. Самое яркое воспоминание детства — мертвый конь, которого разрезали на куски обезумевшие от голода люди. Страшная сцена. Ставшая для Хальтера символом всех ужасов фашизма.

Куда приятнее Мареку вспоминать свой день рождения. Пусть даже и проведенный в гетто. Мальчику исполнилось четыре года, когда он получил в подарок от своего дяди две книжки: Библию для детей и “Три мушкетера” Александра Дюма. “Вот ирония судьбы, — улыбается г-н Хальтер, — сейчас в своих книжках я описываю библейские сюжеты, но в духе приключенческих романов Дюма”.

В начале 1941 года семья Хальтер бежала из гетто и вскоре оказалась на востоке Польши. На территории, которую контролировали советские войска. Сначала их отвезли в Москву, а затем, когда началась война, переправили в Узбекистан, в город Коканд. Вот там-то Мареку и пришлось вмиг повзрослеть. Родители заболели тяжелой формой дизентерии и надолго слегли в больницу. А Марек с маленькой сестренкой остались одни. Как рассказывает Хальтер, ни в одной местной больнице тогда не было антибиотиков, и единственным медикаментом для больных родителей являлся рис. И ему, восьмилетнему мальчику, приходилось каждый день идти на городской рынок и терпеливо выжидать, пока какой-нибудь торговец отвернется от прилавка. Чтобы запустить руку в его мешок и положить себе в карман очередную щепотку такого спасительного риса.

— Один узбек поймал меня, начал избивать, — рассказывает Хальтер. — На крик сбежалась целая банда маленьких гангстеров-беспризорников. Они-то меня и освободили. А самый старший, которому от силы было лет пятнадцать, спросил: “Эй, маленький, что с тобой?”. Все ему как на духу рассказал. “Ну что, — говорит, — врать ты не умеешь. А что умеешь?” — “Рассказывать сказки”. Он посмотрел на меня с интересом: “Договорились. Приходи вечером на Кальвак”. Кальвак — это район под Кокандом, где и собирались все малолетние банды. Но для этих ребят интересны были истории, скажем так, сексуального, даже порнографического характера. А мне восемь лет — о чем тут говорить? “Я таких историй не знаю”, — потупив глаза, сказал я, когда меня вытолкнули в общий круг. “А что же ты знаешь, ничего?!” — закричали они на меня. Надо было как-то выкручиваться из положения, и я начал им рассказывать “Трех мушкетеров”. И вы знаете, как ни странно, им понравилось. “Значит, так, — сказали мне, — каждый день ты будешь читать какие-нибудь интересные книжки, а вечером — рассказывать их нам. И у тебя будет все, что тебе нужно”. Так благодаря своему умению рассказывать сказки я спас своих родителей.

Марек и сейчас с удовольствием рассказывает сказки. Уже из своей собственной жизни. Благо рассказать есть чего.

Сказка первая: “Про дедушку Иосифа”

— В 46-м году каждая советская республика должна была послать по три пионера (две девочки и один мальчик) в Москву, чтобы в годовщину Победы вручить на Красной площади цветы Сталину. Каким образом выбор пал на меня — ума не приложу. Просто показали пальцем: “Вот красивый мальчик”. Мне, никогда не учившемуся в школе, повязали красный галстук и отправили в Москву. На вокзале нас встретил человек в штатском, долго и подробно рассказывал: какой это важный момент в жизни каждого из нас, как мы обязаны вести себя во время церемонии, что должны говорить... “Эти цветы от молодежи Узбекистана!” — прокричал я звонким голосом, когда подошла моя очередь. Посмотрел на него: маленького росточка, с обезображенным оспой лицом, одна рука короче другой. Подумал: “Ну ладно, он не такой красивый, как на портретах. Но все-таки это Сталин. Тот, который сказал нам, что “и на нашей улице будет праздник”. Человек, спасший всю Европу от фашизма”. Он взял цветы, погладил меня по голове и, улыбаясь в усы, произнес: “Хороший мальчик”.

Когда приехал назад, меня встретили как героя Узбекистана. Все подходили, спрашивали: “Ты его видел? Какой он? Что он тебе сказал?” — “Он погладил меня по голове и сказал: “Хороший мальчик”, — говорю. “Он тебе сказал: “Хороший мальчик”?!” — на меня смотрели с нескрываемым восхищением. И я был счастлив: самый великий философ мира, отец народов сказал мне: “Хороший мальчик”.

А примерно через месяц у нас появилась возможность выехать назад в Польшу — Сталин подписал договор с руководством коммунистического правительства Люблина, по которому все польские беженцы могли вернуться на родину. Мы приехали в Варшаву, но никого из родственников уже не нашли — все погибли в Освенциме. Тогда мой отец дал объявления во все самые крупные газеты мира: если есть какой-то Хальтер — отзовитесь. Мы получили три письма: из Израиля, из Франции и из Аргентины. И в 1950 году наша семья переехала в Париж.

Сказка вторая: “Про бабушку Голду”

— В 1967 году началась арабо-израильская война. В то время я был уже довольно известным художником. И мне пришла в голову идея объединить самых видных деятелей культуры того времени в Международный комитет мира между арабами и евреями. Воззвание к израильским и арабским политикам подписали: Жан-Поль Сартр, Гюнтер Грасс, Норман Майлер, Филипп Рот, Карло Леви, Федерико Феллини, Марчелло Мастроянни, Лукино Висконти, Ив Монтан. И от их имени я поехал в Каир к Насеру. Это была чистейшей воды авантюра — ни в Египте, ни в Израиле меня никто не знал. Однако мне удалось встретиться с Бутросом Гали — будущий Генеральный секретарь ООН был тогда советником Насера. Он передал письмо президенту и уже через несколько дней организовал нашу встречу. “Что ж, — выслушав меня, сказал Насер, — хорошо. Если в Израиле есть полномочный представитель, который будет говорить, как вы, — я готов его принять”.

Теперь была очередь за Израилем. Я дозвонился до секретаря Голды Меир, сказал: “Я сейчас приезжаю из Каира, видел Насера, у меня есть что сказать вашему премьер-министру”. Голда меня приняла, мы начали разговаривать: сначала немножко на иврите, потом перешли на идиш. Она расспрашивала меня о семье, о родителях. “Я никогда не видел свою бабушку, — сказал я ей, — потому что она умерла в Освенциме”. — “Я буду твоей бабушкой”, — ответила она.

В 1970 году израильско-египетская встреча была уже делом решенным, даже дату назначили, как вдруг у Насера случился сердечный приступ, и он умер. И все-таки спустя семь лет, уже с Садатом, следующим президентом Египта, мы сделали это — вместе прилетели в Тель-Авив и встретились с Голдой Меир.

Кстати, примерно в то же время я познакомился и с нынешним премьер-министром Израиля — Ариэлем Шароном. В начале 70-х иорданский король Хусейн напал на Палестину. И лишь один израильский генерал нашел в себе смелость заявить: “Мы должны помочь палестинцам”. Это был Шарон. Тогда я специально добился встречи с ним, чтобы воскликнуть: “Браво, генерал!” Теперь Шарон строит вдоль границ с Палестиной бетонную стену. Я против стен. Помню еще варшавское гетто — стены не для меня. Но я должен сказать, что это решение произвело трансформацию в умах как арабов, так и израильтян. Раньше экстремисты, будь то израильские или палестинские, думали, что вся эта территория — их. Арабы считали своим Тель-Авив, израильтяне — Рамаллу. Теперь они видят: вот это наше, а это чужое. И знают, что по ту сторону стены живет другой народ.

Сказка третья: “Про дядю Ясира”

— В 1969 году я стал первым евреем, произраильским, который встретился с Ясиром Арафатом. Но перед этим решил посоветоваться с Голдой Меир. Приехал в Иерусалим, звоню: “Голда, дорогая (а у нас к тому времени уже было довольно фамильярное общение), я бы хотел тебя увидеть”. Она отвечает: “Приезжай через час, у меня будет 15 минут”. — “Меня это устроит”. Мы встретились, она меня поцеловала. “Что у тебя, — спрашивает, — новая выставка?” — “Нет. Хотел тебе сказать, что послезавтра я встречаюсь с Арафатом”. — “Что?! — она переменилась в лице. — Ты собираешься встречаться с человеком, на руках которого кровь еврейских детей?! Ты это сделаешь?! Он же террорист!” — “Знаешь, Голда, — спокойно отвечаю ей, — в Библии написано: “Моисей пошел увидеть фараона, который убил тысячи еврейских детей. И стал с ним говорить” — “Но ты не Моисей! — воскликнула она. — Это Бог ему сказал так поступить!” — “Моя дорогая Голда, — попытался я ее успокоить. — Бог мне ничего не сказал. Но я чувствую, что так надо. Ты должна сделать все, чтобы израильская армия была сильнее арабских, всех вместе взятых. Но я... Что я могу сделать? Для того чтобы люди не умирали на войне? Я буду разговаривать с Арафатом”. Она замолчала. Я ждал какой-то реакции: говорил-говорил — ни слова в ответ. “Ну шалом, до свидания”, — после некоторой паузы сказал я и вышел из ее кабинета. В ужасном настроении — все-таки я очень любил Голду. Но взял такси, поехал в отель. В шесть часов утра у меня в номере раздается звонок. Поднимаю трубку и слышу лишь одно единственное слово: “лех”, то есть “езжай”. Это была Голда. Так я получил ее благословение на встречу с палестинским лидером.

Разговор получился тяжелым. Ясир тогда не говорил по-английски, мы общались через переводчика. Было заметно, что он не понимает достаточно ясно, кто этот молодой еврей с бородой и что он от него хочет. Я так думаю: он решил, что я какой-то шпион, провокатор. Арафат остался недоволен нашим диалогом и закончил разговор фразой: “Ладно, господин Хальтер, увидимся через год в Тель-Авиве. Когда израильские земли станут нашими”. На что я ответил: “Господин президент, если случится так, как вы говорите, я убью вас на день раньше”. У него шок — никто прежде с ним так не разговаривал. Вижу: в руках охранников Арафата заблестели “калашниковы”. Но он сделал жест рукой, и они опустили автоматы. Не знаю, понял ли он, что я независимый человек, или подумал, что за мной стоит какая-то мафия. Не знаю. Но, думаю, с того момента он меня по-настоящему зауважал. Все наши последующие встречи тому подтверждение. До сих пор, когда звоню, он берет трубку, и мы разговариваем, как добрые знакомые.

Один французский издатель мне как-то сказал: “Марек, ты друг Арафата. Попроси его написать автобиографию. Во всем мире такая книга имела бы сумасшедший успех”. Звоню Ясиру, в то время он был в Тунисе, — отвечает: “Нет, не могу”. И так и эдак уговариваю: “Понимаешь, это нужно. Для тебя, для твоего имиджа”. И он сдался. “Если, — говорит, — у тебя есть какой-нибудь знакомый палестинский журналист, который мог бы со мной поработать, что ж, давай попробуем”. Как раз я был знаком с одной такой журналисткой. Ее звали Реймонда Тавиль. Но она сослалась на нехватку времени и отказалась. “А ты попроси мою дочь, — говорит, — Суха очень неплохой журналист”. — “Почему нет”, — согласился я. И с этой девушкой мы поехали в Тунис. Но они с Арафатом так и не написали книгу... Зато сделали дочку. Сейчас Суха — его жена.

Сказка четвертая: “Про апельсин”

— В свое время я начал борьбу против ГУЛАГа на Западе. Сначала мы организовали международный комитет в поддержку Солженицына. Затем — в поддержку Зиновьева, Максимова. Последним был Сахаров. В 80-м году мне звонит Слава Ростропович: “Слушай, Марек, страшно. Андрея Дмитриевича Сахарова сослали в Горький. Надо что-то сделать”. Уже на следующий день мы провели пресс-конференцию, а через неделю устроили в Париже первый мегаконцерт в честь Сахарова. На центральной площади повесили огромный его портрет, Ростропович привез самых крупных виртуозов мира: пианист Артур Рубинштейн, скрипач Исаак Штерн... 26 стран мира вели прямую трансляцию с этого концерта. Приехала и Елена Боннэр. Мы с ней встретились, говорит: “Спасибо, но ты нам должен еще помочь, это так важно — организовать международную кампанию”. А когда Горбачев позволил Сахарову вернуться в Москву, одному из первых Андрей Дмитриевич позвонил мне: “Марек, Елена мне все рассказала. Буду очень рад, если вы приедете ко мне в гости”. Тогда, в 88-м, спустя 42 года я вновь оказался в Москве.

Мы встретились около его дома на улице Чкалова. Две маленькие комнатки, крохотная кухня — весь вечер мы пили чай, разговаривали. “Вот видите, Марек, — сказал Сахаров, — когда-то вы провели для меня такую международную кампанию, а сейчас уже и у нас демократия”. — “Нет, мой дорогой Андрей Дмитриевич, — ответил я ему. — Я разговаривал с людьми на улицах — они не знают, что такое демократия”. Он задумался. “Может, вы и правы, — наконец отреагировал Сахаров. — Демократия, она ведь как апельсин”. Я удивился: “Почему апельсин?” — “Человек, который никогда не пробовал апельсин, никогда его и не попросит. Он просто не знает, что это такое”. — “Знаете что, — говорю ему, — я думаю, если вы правы, то это проблема образования. Вы должны показать молодым людям, что такое апельсин”. — “Нет, — Сахаров покачал головой, — мы не можем это сделать — вся профессура в наших университетах еще живет прошлым веком. Они тоже не знают, как выглядит апельсин”. — “Но вы-то знаете”, — парировал я. Спустя некоторое время мы с Сахаровым пошли к Горбачеву и убедили его открыть первый в России западный университет. Потом с той же идеей я поехал к Франсуа Миттерану. И в 89-м году два президента подписали указ о создании при МГУ французского университетского колледжа. Через несколько лет по инициативе уже Собчака такой же открылся и в Санкт-Петербурге. Вот такая штука: я, никогда не учившийся ни в школе, ни в институте, — теперь президент сразу двух университетов.

Сказка пятая: “Про Владимира Владимировича”

— В честь открытия колледжа в Санкт-Петербурге Собчак организовал в университете званый ужин. За столом рядом со мной сидел один молодой человек. “Кто вы, чем занимаетесь?” — спросил я его. “Я вице-мэр, — отвечает, — а раньше служил в КГБ”. — “Как это, — спрашиваю, — вы, такой достойный человек, и работали в КГБ?!” Мы начали разговаривать, и он мне рассказал, что, когда окончил школу, пошел в КГБ и заявил: “Я хочу бороться с коррупцией”. — “Хорошо, — сказали там, — но сначала ты должен поступить в университет”. — “Какие науки я должен изучить?” — спросил юноша. “Право. Это очень важно”. И он пошел учиться. А когда получил диплом, ему позвонили из КГБ: “Вы еще хотите бороться против коррупции?” — “Да”. — “Очень хорошо, приходите”. Этим молодым человеком был Владимир Владимирович Путин.

Когда Путин стал премьер-министром, я послал ему телеграмму. Мы встретились. “Что ж, сегодня вы можете начать свою борьбу против коррупции”, — сказал я ему. Он засмеялся: “Вы помните еще мой рассказ?” В следующий раз я встретился уже с Путиным-президентом. После нескольких часов беседы я подошел к окнам его кабинета и распахнул шторы. Он удивился: “Марек, что вы делаете?” — “Хочу посмотреть, что видно из вашего окна”. — “Можете не утруждать себя, — говорит, — из моего окна видно только стену”. — “Вот видите, Владимир Владимирович, — покачал я головой, — в этом как раз и заключается ваша проблема, что вы видите стену”. — “Дорогой Марек, — Путин проявил себя в высшей степени интеллигентно, — все политики, когда открывают окна в своих кабинетах, видят только стену”. Что тут говорить — конечно, он прав. Все политики живут в своем замкнутом мире. Может, поэтому им так нравятся мои сказки.




Партнеры