“Вера”! Надежда... любовь?

31 июля 2004 в 00:00, просмотров: 211

“В Советском Союзе секса нет!” — крылатая фраза. В 88-м ставший культовым фильм “Маленькая Вера” доказал обратное: в Союзе есть все.

В том числе и секс. И даже свои секс-символы. Пара молодых актеров, Андрей Соколов и Наталья Негода, в этом плане стали первооткрывателями, в какой-то мере — даже революционерами. Первая откровенная сцена в советском кино — тогда это воспринималось как призыв к действию.

Век секс-символов недолог.

О ней, перебравшейся за океан, практически ничего не слышно. Он — по-прежнему нарасхват. За Соколовым невозможно угнаться: сегодня он здесь, завтра там. Съемки, озвучание, спектакли, гастроли... Востребован. Правда, теперь уже совсем в ином качестве.

“На самом деле я очень ленивый”

— Андрей, если честно, думал увидеть заморенного насмерть актера: исхудавшего, с впалыми щеками и с синяками под глазами...

— Хм... За этот год, как ни странно, я посчитал, у меня было всего два выходных...

— Разве такое возможно?

— Я тоже думал, что невозможно. Но уж как есть, так есть.

— Но организм-то поди не железный. За здоровье не опасаетесь?

— Просто, когда понимаешь, что наступает момент отчаяния, надо уметь вовремя остановиться. Не знаю: сидеть дома и в потолок плевать...

— Сколько: месяц, два?

— Откуда? День-два — уже хорошо.

— Да ладно, а жить-то когда? Знаете, история свидетельствует, что актеры, зацикленные на своей профессии, очень быстро сгорают.

— Ну, на самом-то деле я очень ленивый человек...

— Неужели плетьми себя приходится подгонять?

— Да нет. Дня два-три поплюешь в потолок, и наступает ощущение: ну, хорош, отдохнул уже, надо чем-то заняться. Нет, к сожалению, такой возможности: работать только тогда, когда хочется, — все мы люди зависимые. Мечта любого актера — играть три-четыре спектакля в месяц, а остальное время курить бамбук и думать о великом. Ну кайф! Было бы замечательно на самом деле. Но ведь денег просто так тебе никто не даст...

— То есть, по большому счету, работа — из-за денег?

— И из-за денег тоже — куда без них.

— Судя по тому, сколько вы работаете, должно быть, вы — богач.

— Все настолько относительно: для кого-то — богат как Крез, а для кого-то — гол как сокол. Кто я такой по сравнению с Ходорковским?..

— Неудачный пример привели.

— Ну, с Абрамовичем. И кто — по сравнению с бабушками, которые на улицах милостыню просят.

— Давайте поконкретнее: на чем ездите?

— На джипе “Pathfinder” — купил его лет пять назад, хорошая машина.

— Сколько не жалко потратить на отдых? Допустим, отправляетесь на Сейшелы или Мальдивы...

(Андрей тяжело вздыхает.) — ...Как давно это было! Не знаю. Последний раз мы ездили с друзьями на юг Франции: Монако, Ницца, Канны...

— Недешевая поездка?

— Недешевая... Сколько не жалко? Ну, три тысячи, пять.

— Легко! Так, дальше: самый дорогой подарок, который вы кому-либо сделали?

— Когда учился в школе, то ли в седьмом, то ли в восьмом классе, я безумно влюбился в одну девочку. И подарил ей как-то нашу семейную реликвию — медальон из платины и золота с большим брюликом. Она была старше меня, вскоре после окончания школы вышла замуж. И вот на этот мой подарок они с мужем купили себе квартиру, машину... Да еще и осталось. Это был самый дорогой подарок в моей жизни.

— Когда родители узнали, наверное, устроили жуткий скандал?..

— Ну, дело в том, что этот медальон мне как бы переходил по наследству. Мне говорили: это твое, что хочешь с ним, то и делай... Ну, я и сделал. А когда спохватились, все — поезд уже ушел. Конечно, дурак был.

— Конечно.



“Я вырос в Чертанове — это уже о чем-то говорит”

— Андрей, каким ветром вас, студента МАТИ, технаря, занесло в актеры?

— Я с детства был одержим актерской профессией. Доходило до крайностей. Например: по улице идет наряд милиции. “Куда он может идти? — думал я. — Конечно, в оцепление на съемку”. Едет грузовик леса. Куда он едет? На постройку декораций. Идет бабушка. Куда? В массовку. Для меня актеры были боги. Вернее, студенты были боги. Актеры — это вообще что-то нереальное... Когда я подходил к любому из театральных училищ, меня начинало просто колбасить. Такое впечатление, что об меня в этот момент спички можно было зажигать. Знакомые говорили: “Андрюх, ну что ты мучаешься? У тебя есть шанс: поступишь — хорошо, нет — так нет”. Помню, один приятель, его тоже Андрей звали, сказал мне как-то: “Андрюх, ну, допустим, ты поступишь. Дай Бог, у тебя все сложится — будешь сниматься, станешь известным. Ну а если растворишься в этой серой массе?..” Знаете, что я ему ответил? “Вот у меня есть автомобиль. Если поступлю — забирай его сразу, мне больше ничего не надо”. В “Щуке” был тогда сумасшедший конкурс — 286 человек на место. А я его как будто и не заметил — такая пробивная энергетика была, мне казалось, стены могу снести...

— Ваш возраст не смутил приемную комиссию?

— Мне было 24. Таких стариков у нас было трое на весь курс. Меня назначили старостой.

— И все-таки, не случись “Маленькой Веры”... Как знать, как знать...

— Я помню, как это все происходило. Был показ самостоятельных отрывков. Мы сидели в самом центре зрительного зала, очень бурно реагировали на все происходящее. И Переверзева, ассистент по актерам, сидевшая в первом ряду, вскоре забыла про сцену и смотрела уже только на нас. Таким образом и примелькался — через несколько дней меня позвали на пробы.

— Когда в первый раз прочитали сценарий, плохо не стало?

— Да нет, житейская такая история — нормально. Да и какая разница: меня на съемки пригласили — о чем еще мечтать! Тем более, на целое лето в Жданов: там арбузы, огурцы, помидоры, море, в конце концов, — поди плохо. Мы купались, пили вино, загорали... А фильм шел сам по себе, вроде как — промежду прочим.

— Жизнь подворотни, где “отец, приходя, не находит дверей”, вам была знакома?

— Я вырос в Чертанове — это уже о чем-то говорит. Всякое бывало. Хотя класса до девятого я был таким тихим домашним мальчиком.

— Да, как-то вы сказали: “До 13 лет я был маменькиным сыночком, а потом занялся самовоспитанием”. Чего так — жизнь заставила?

— Все детство я провел на хоккейной площадке, на турнире “Золотая шайба” меня даже признавали лучшим вратарем...

— Ну и что тут плохого? Трус, как известно, не играет в хоккей.

— Да, но в то же время я занимался еще и бальными танцами, становился призером чемпионата Москвы...

— Это уже хуже...

— Помню, классе в восьмом меня стали дразнить: “Эй, Соколов, маменькин сыночек!..” А тогда уже начались первые стычки с ребятами на улице: каждая компания, что называется, метила свою территорию. И я бросил хоккей с танцами — пошел в карате, таэквондо, бокс. А в то время, ко всему прочему, еще и родители мои разошлись. Вот тогда и решил: ну все, надо себя воспитывать...

— Дрались часто?

— Не очень. Было, конечно, всякое: и руки ломали...

— Вам или...

— Или. Ну и я тоже руки ломал... Вернее, пальцы... О других. Это сейчас я понимаю, что самый лучший бой — тот, которого удалось избежать. В юности — только искры летели.

— В милицию часто забирали?

— Только один раз. Кстати, во время съемок “Маленькой Веры”. У меня был день рождения, мы бурно отмечали его в гостинице. И вдруг приезжает наряд милиции. А у нас на столе стоит арбуз, в арбузе — огромный нож. “Чей?” — спрашивают. “Мой”. — “Холодное оружие — поедешь с нами!” А я уже “хороший”: “Да поехали!” — говорю. Ночь провел в отделении. Но они потом, наверное, сами были не рады, что меня забрали, — мне было так дурно!..



Маловерск, или Сто первый километр

— Кстати, насчет “Маленькой Веры”. В этом фильме есть одна сцена... Сами понимаете какая. Ну та, что наделала столько шума...

— Я понял. Но я тогда и представить не мог, что эта сцена произведет такой фурор. Фильм уже был снят, когда из Наташкиной квартиры мне позвонил Пичул: “Андрюх, приезжай, надо обсудить одну вещь. У нас не хватает чего-то такого, что врезало бы по-настоящему”. И мы сидели втроем, обсуждали. Надо сказать, Вася оказался очень мудрым человеком. Сколько ему тогда было — 26, 27... Но он настолько тактично нас к этому подвел: надо работать, давай так — ну давай.

— Это сейчас актерам, грубо говоря, по фигу, чем заниматься в кадре, но тогда...

— М-м, даже не знаю, что по этому поводу сказать. Вокруг нас стояло человек 25: кто со светом, кто с гримом... Но оператор сказал: “Подвинься туда” — я подвинулся, “сделай так” — сделал. В общем, как-то прошло.

— Про Негоду часто приходится слышать, что, дескать, девушка странная. Не показалось?

— Мне приходилось читать статьи, в которых писали, что у нас с ней были какие-то натянутые отношения, что мы часто ругались. Ничего подобного не было. А если что и было, то очень скоро выветрилось. Мы же с Наташей потом еще в одной картине у Пичула снимались — “В городе Сочи”. Нет, о Наташке остались только самые добрые воспоминания.

— Но романа, настоящего, не киношного, не могло завязаться?

— А у них была своя компания, у нас — своя. Мы тогда все больше по рябине на коньяке ударяли...

— А они — по шампанскому на водке, что ли?

— Вот уж не знаю.

— После выхода фильма бабульки вам в лицо не кричали: “Ух, бесстыдник!”?

— У меня дома письма разные лежат. Начиная с того, что “создателей этого фильма надо отвезти за сто первый километр и расстрелять”, и заканчивая тем, что “город Жданов надо переименовать в Маловерск”. Я помню многочисленные встречи со зрителями: люди за 60 к нашей картине отнеслись резко негативно. Только потом их понял: они прожили большую часть своей жизни, строили эту жизнь, гордились своими успехами, а их тут взяли и ткнули лицом: посмотрите, мол, как на самом деле живем. Достаточно жестоко.

— Негода после “Маленькой Веры” стала настоящей звездой: снялась для “Плейбоя”, уехала в Америку. А вы... Может, не сумели воспользоваться предоставившимся шансом?

— Некогда было — я же учился на втором курсе. До смешного доходило: мне звонили и спрашивали: “Вы на фестиваль как полетите: через Индию или через Бангкок?” Я им: “Ребята, какой Бангкок?! У меня сессия на носу”. У меня много было предложений — практически один в один с “Маленькой Верой”, мажорных таких. Может, и надо было накатать несколько ролей в таком амплуа, а уж потом ломать себя. Тогда мне казалось, что и этого вполне достаточно и надо переходить на что-то другое. Но проблема в другом: через пару лет наш прокат накрылся медным тазом. И оказалось, что “Маленькая Вера” стала практически последней картиной, которую посмотрели более 50 миллионов человек.

— Поэтому в 90-м году вы поступили в “Ленком”?

— От таких предложений не отказываются. Все-таки хорошо, когда у тебя есть два равноценных дела: если в кино что-то не складывается — театр помогает, если в театре — кино.

— Понятно. А я вот еще прочитал, что вы профессор белой магии и закончили академию нетрадиционной медицины. Это еще зачем?

— Ой, ну это... Больше пишут, чем есть на самом деле. Ну, закончил какие-то курсы. Опять-таки от желания познать актерскую профессию. Как бы изнутри. Все-таки это тоже из области человеческой психофизики.

— И к какому пришли выводу?

— Что все-таки актерство должно оставаться профессией, а не образом жизни. Не секрет, что некоторых из нас заносит порой настолько, что голову приходится лечить. И сколько же тогда нужно Дездемон, если верить во все, что ты делаешь?



“Нормальному мужику об этом говорить неприлично”

— Как-то вы сказали, что смело можете назвать себя Дон Жуаном...

— П-ф-ф... (Андрей как будто ждал этого вопроса. Причем ждал с опаской.) Это было сказано в определенном контексте.

— А если без всякого контекста?

— ...Что такое в вашем понятии Дон Жуан? Расскажите, может, тогда отвечу.

— Наверное, тот, кто покоряет и не разочаровывает женщин. И, безусловно, ведет свои донжуанские списки. Как раз хотел спросить: насколько велик ваш?

— Да нет, это не ко мне. Вообще, отношения между мужчиной и женщиной — очень интимная вещь, таинство. На эту тему даже разговаривать как-то не хочется.

— Я знаю, вы — не любитель говорить о личном...

— Мне кажется, нормальному человеку мужского пола об этом говорить просто неприлично. А с другой стороны — по себе знаю: чем дольше ты молчишь, тем больше о тебе говорят...

— А говорить-то могут разное. Недосказанность рождает сплетни.

— Согласен. Первое время на слухи я достаточно болезненно реагировал — чуть ли не до выяснения отношений.

— Что, и морду кому-то били?

— Нет, к сожалению.

— Чем же вас так обидели?

— Не то чтобы обида... А за примерами и ходить далеко не надо: в вашей же газете недавно прочитал, что на одном мероприятии я напился и учинил нечто несусветное. Ну, посмеялись мы с друзьями. А у людей, не знающих меня, может сложиться превратное впечатление. Но это опять-таки оборотная сторона медали — что теперь с этим поделаешь.

— И все-таки о личном. Сейчас многие актеры выставляют свою частную жизнь напоказ...

— Да, на этом даже можно карьеру сделать.

— Это во-первых. А во-вторых, сразу отпадает масса ненужных вопросов.

— Вы о сексуальной ориентации, что ли? Ну, слава богу, меня в этом сложно заподозрить.

— Отчего же? Актеров-молчунов у нас почему-то сразу записывают в особый разряд.

— Ничего, шкура толстая — выдержит. Лишь бы это не доставляло неприятностей людям, которые мне дороги.

— Но вы сейчас не женаты?

— Нет.

— Значит, пребываете в статусе завидного жениха?

— Для кого как, не знаю... На самом деле, самое дорогое, что может быть, — это тыл, который есть у тебя за спиной... Вот вы, я вижу, женаты. И дай бог, если все хорошо. А я... Знаете, не хочется делать какие-то вещи только потому, что так надо.

— Холостой образ жизни, он к чему-то обязывает? Как принято считать: неустроенный быт, беспорядочные... сами понимаете что.

— Как говорила Настя Вертинская: люди творческой профессии не должны допускать зрителя до своей кухни.

— Намек понял — вопрос закрыт.

— На самом деле, у меня есть желание на собственном примере показать, что интересным можно быть и своей работой. Не надо залезать в мой огород.






    Партнеры