Настоящий Марин Цветаев

30 августа 2004 в 00:00, просмотров: 187

Был мальчик. Его отца и сестру арестовали как врагов народа. Его мать покончила жизнь самоубийством. А потом его призвали на фронт — защищать Родину-мачеху, которая так сурово с ним обходилась. С фронта мальчик не вернулся. Все, что от него осталось, — фотографии и восемьсот страниц дневников.

Этот мальчик — Георгий Эфрон, сын Марины Цветаевой. Его дневник, выпущенный двухтомником издательством “Вагриус”, — одна из самых сильных книг этой осени.


31 августа 1941-го — неловкая, неровная дата. 63 года назад в этот день Цветаевой не стало. “Мать покончила с собой — повесилась. Узнал я это, приходя с работы на аэродроме, куда меня мобилизовали. Мать последние дни часто говорила о самоубийстве, прося ее “освободить”. И кончила с собой. Вот содержание письма ко мне: “Мурлыга! Прости меня. Но дольше было бы хуже. Я тяжело больна, это — уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если их увидишь — что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик”.

...Русским поэтам двадцатого века вообще “везло” на невыносимо тяжелые, горькие судьбы. Но Цветаева, пожалуй, великомученица среди мучеников: потому что, во-первых, женщина, а во-вторых, женщина тонкой до прозрачности психики. С ее обостренностью чувств и хрупкостью мироощущения удары судьбы становились больнее во сто крат. Последние месяцы перед смертью она падает в пропасть беспросветного отчаяния: муж и дочь — политзаключенные, стихи не публикуют за ненадобностью, денег нет, наконец, отношения с единственным сыном не ладятся.

Шестнадцатилетний Мур — так называли Георгия в семье. Мать писала о нем в одном из писем: “Вылитый я. Настоящий Марин Цветаев”. Действительно, внешне Георгий поразительно напоминал мать, но характером разительно отличался: был жестче, спокойнее, сильнее. Дневники Георгий вел в лучших традициях дворянских семей — ежедневные подробнейшие записи на русском и французском: Мур вырос в Париже, а в СССР приехал уже четырнадцатилетним юношей, одаренным, начитанным и довольно циничным.

Эфрон писал так, как думал и чувствовал. О том, как боялись арестов репатрианты. О том, как мать сутками штопала носки — надо было экономить даже на мелочах. О том, как бесконечно долго идет поезд на Ташкент, и холодно, и хочется есть. Откровенность на грани фола и категорическая честность перед собой для сороковых годов двадцатого века в СССР — непозволительная роскошь и смелость.

“15 июля 1941. Шикарно то, что в школе, с друзьями, повсюду я говорил, что враг всего мира — нацистская Германия. Так вот им, на х..., тем, кто говорил мне обратное, комсомольцам, которые слепо следовали газетным лозунгам, принимали все в буквальном смысле и не умели читать между строк. Жалкие типы!.. Я страшно здесь скучаю. Валя меня забыла?” Измышления о внешней и внутренней политике вперемешку с описанием своих свиданий — любого следователя, прочитавшего такое (если бы, конечно, он умел читать по-французски), хватил бы удар. Но Мур не думал об этом и не знал — и в результате его чудом сохранившиеся записи опубликованы.

Спустя шестьдесят лет после его гибели.

“7 июня 1943. Только что был в военкомате. У меня такое впечатление, что начальник части склонен думать, что я нарочно приписываю себе рождение в Праге, пребывание за границей и аресты родственников, дабы избежать армии”. Армии избежать не удалось. Девятнадцатилетний Георгий Эфрон был мобилизован летом 44-го. Он погиб в первом же своем бою — рядовым солдатом, одним из сотен тысяч.

Он сам называл себя “рододендрон на Аляске” — горькая метафора, одиночество в квадрате, предопределенность гибели. Мур — один из самых одиноких и злосчастных людей в мировой литературе; ужас заключается в том, что это не литература, а жизнь.

Двухтомник дневников сына Цветаевой (составители Коркина и Лосская) — книга уникальная. Мур, десятилетия интересовавший литературоведов только как маменькин сынок, оказался сильной и яркой личностью.




Партнеры