Дочка “Андрея Рублева”

31 августа 2004 в 00:00, просмотров: 175

30 августа исполнилось бы 70 лет одному из самых удивительных актеров — Анатолию Солоницыну. Он умер в 47. Он из тех, кто притягивает и спустя годы — судьбой, ролями.

“Андрей Рублев”, “Проверка на дорогах”, “Солярис”, “Свой среди чужих, чужой среди своих”, “Восхождение”, “Сталкер”, “Остановился поезд” — красная линия в нашем кино, пунктир в его биографии?.. Ни одна из его ролей не ставит жирной точки, всегда — многоточие.

Он назвал дочь в честь своей жены — Лариса. Они прожили вместе 15 лет. Когда отца не стало, Ларисе-маленькой было 14. Потом она лишилась и мамы. И научилась жить одна. Гордо, но просто; естественно, но всегда помня свою фамилию — Солоницына.

Ее родители познакомились в Свердловске. Мама — оттуда родом. Анатолий Солоницын вел в техникуме, где она училась, театральную студию. В Свердловск он попал после того, как его три раза не приняли в ГИТИС и младший брат Алексей позвал его в Свердловск, где он тогда учился в университете. Анатолий поступил там в театральное училище, потом его оставили в театре...

— Мама с отцом выбирали по справочнику, какой вуз ближе к “Мосфильму”. Оказалось, конечно, МГУ, куда мама и поступила на философский. На самом деле ей было все равно, настолько она была влюблена, главное — поближе к студии, куда отца пригласили сниматься, — рассказывает Лариса.

— Почему ты не стала актрисой?

— Актрисой я никогда не хотела быть. Я пошла во ВГИК на киноведческий — для того, чтобы понять, что же мне дальше делать, потому что понятно было только одно — мне интересно кино. Когда отец ходил на “Ленфильм”, он часто брал меня с собой — оставить было не с кем или еще что-то. Знакомые говорили: “Ой, Толя, у меня есть для твоей дочки роль”. Он категорически: нет.

— А тебя саму не притягивал этот мир — ты же в нем выросла?

— Я помню, он брал меня и на пробы, и на съемки. И в театр, когда он играл, — я смотрела спектакли за кулисами или из директорской ложи. Однажды в каком-то кинотеатре была премьера его фильма. Собралось очень много народу, отцу аплодировали, дарили цветы. Потом мы пошли в кабинет директора кинотеатра, и там ему говорили приятные слова, выпивали за его здоровье. И я очень хорошо помню, как мы с мамой ехали домой. Мама меня спросила: “Слушай, а ты, наверное, папу больше любишь, чем меня? Потому что папа такой известный, знаменитый, на сцене выступает, ему все хлопают”. На что я ответила: “Но у него же работа такая”. Мне не был понятен смысл вопроса. У человека такая работа — он артист, ему хлопают, в кино снимают.

— Каким был первый его фильм, который ты увидела уже в сознательном возрасте, так, чтобы понять?

— “Андрей Рублев”. Мне было лет 17, я работала в Питере в кинотеатре вечерним администратором. Тогда снова начали показывать Тарковского. Меня совершенно заворожил этот фильм. Через два-три дня я уже выучила его наизусть. И иногда, даже не заходя в зал, просто слушала у дверей. Там есть момент, когда отец разговаривает с маленькой княжной, и у него в голосе те же интонации, как он говорил со мной. Абсолютно. И теперь у меня это единственная возможность услышать тот его голос.

— Дома есть кассета?

— Да. Но я, честно говоря, не смотрю. Совсем. Я не так категорична, как Светлана, последняя супруга, — она не дает интервью, не ходит на вечера памяти, ни с кем из друзей отца не общается... Но есть какие-то вещи, которые я не хочу бередить... Правда, когда по телевизору идет фильм, в котором отец играет, то смотрю, конечно.

Но сказать, что я являюсь фанатом творчества отца, — нет. Хотя и не могу оторваться от фильма “Свой среди чужих, чужой среди своих”. Он для меня как первая любовь. Его я могу смотреть с любого места и до конца, и каждый раз плачу в финале. “Сталкера” люблю — мне он кажется самым оптимистичным фильмом Тарковского.

— Что правда, а что нет в отношениях твоего отца и Тарковского, которые так любят обсуждать?

— У них, видимо, были достаточно близкие отношения. Потому что когда мы какое-то время жили в Москве, то жили в его квартире. Он — у своей супруги, а мы — у него. Тарковский, когда бывал в Питере, приезжал к нам домой. Сейчас я думаю, что просто Андрей Арсеньевич был человеком достаточно своеобразным, не то что использующим людей, но в какой-то степени... Он был режиссером, который держит вокруг себя тех людей, которые ему нужны в этот момент. Что не плюс и не минус, просто составляющая профессии и личности.

— А отец не хотел стать режиссером?

— Ни разу не слышала. Не думаю, ведь его позиция всегда была: актер — пластилин в руках режиссера.

— Во ВГИКе тебе тяжело пришлось — пальцем не тыкали?

— Да нет. Тем более, вначале я училась два года на заочном, не хотела бросать работу в кинотеатре. Когда перевелась на очное, честно говоря, ВГИК оказался на втором плане. На самом деле по-другому и быть не могло. У меня погибла мама. Это был несчастный случай. И это совпало с моим отъездом... Я начала себя винить — я уехала, оставила ее одну... И я оказалась круглой сиротой — без родителей, без родственников, абсолютно одна, со стипендией 40 рублей. Потом, правда, появилась неожиданная помощь от гильдии актеров кино, лично от Валерии Александровны Гущиной. Большое ей за это спасибо — она добилась для меня пособия. Я получала какую-то сумму каждый месяц.

— Какую?

— Не помню, но не 10 и не 20 рублей, более ощутимо... Я такой человек — я никогда ни у кого ничего не просила. Никогда. Не дают, значит, мне это и не нужно, и нет обиды. У меня всегда было ощущение самостоятельности, самодостаточности и желания всегда самой делать то, что я хочу.

— Это от отца?

— Думаю, да.

— А что еще от него?

— Умение дружить. У меня очень нежные и долгие отношения с моими друзьями, которые живут в Петербурге, где я училась в школе. А родилась я в Свердловске — там жили мамины родители, и она поехала к ним рожать. Потом мы оказались в Новосибирске, в Москве, а затем уже надолго переехали в Питер — в трехкомнатную квартиру-общежитие театра Ленсовета. Мы занимали сначала одну комнату втроем, соседка уехала, и у нас появилась еще одна. А в 75-м году, я помню хорошо, я пошла в первый класс — нам дали, наконец, отдельную квартиру.

— Ты как-то говорила, что собираешься написать про отца.

— Я начала сортировать материал, обдумывать концепцию, подала на грант в Госкино на написание книжки. Безусловно, меня бы это стимулировало, потому что я — человек ответственный. Но денег не дали.

— Но идею ты не оставляешь?

— Не оставляю, хотя и думаю, что в принципе не должна и не обязана этого делать, потому что есть масса людей, которые имеют замечательных и талантливых родителей и вовсе не пишут о них никаких книг. И то, что я работаю в области кино, вовсе не обязывает меня писать о своем отце. Я могла бы быть ткачихой или поварихой, и тогда вообще такой вопрос не стоял.

— А мама хотела?

— Да, остались ее наброски, которые, если бы я стала писать, то использовала бы. У нее было и несколько заявок на сценарий документального фильма об отце. Она всерьез к этому относилась, писала и размышляла. Она этого не сделала по своим причинам, я — по своим. Когда я стала разбирать переписку своего отца, его дневники... Я вообще не уверена, что это должно стать достоянием общественности.

— Ты узнала что-то, что поразило тебя?

— Да, такое странное сочетание внутренней силы и одновременно — незащищенности. Он был, с одной стороны, внутренне сильным человеком, с другой — распахнутым, доверчивым и ранимым... Я не знаю, как он вообще с этим жил.

— Что тебе чаще всего вспоминается?

— Отец любил показывать фокус, который меня маленькую страшно забавлял. Он ложился на диван, прикуривал сигарету и выкуривал ее лежа, чтобы не стряхивать пепел, получался такой столбик из пепла. Я завороженно наблюдала, иногда хихикала, и потом от моего смеха столбик разрушался. Все пачкалось, мама ругалась... Мы часто ездили летом на Иссык-Куль, к родителям отца. И он был там в хорошем, расслабленном состоянии: рядом любимые папа-мама, любимая жена, любимая дочь.

— Ты была папиной дочкой или маминой?

— Не знаю. У меня были все задатки для того, чтобы стать папиной дочкой, но я стала маминой. В силу объективных причин, потому что отец был со мной меньше, чем мама.

— На ночь сказки не читал?

— Он мне на ночь читал свои роли. Таким образом убивал сразу двух зайцев — учил роль и усыплял меня. Семейное предание гласит, что лучше всего я засыпала под “Бориса Годунова”. Я помню, как собирались компании. И я всегда сидела за столом. Более того, иногда меня укладывали и уходили на кухню “гулять”, а я прокрадывалась потихоньку обратно, и тогда меня уже никогда не отправляли в постель. Было шумно, весело — сидели, выпивали, разговаривали.

Меня никогда не воспитывали, не говорили — что хорошо, а что плохо. Я просто видела, как поступают люди, которые живут рядом — мама и папа.

— Ты недавно мне сказала, что позвонила Маргарите Тереховой позвать ее на вечер памяти отца, а она спросила, как твой сын. И, когда узнала, что у него болит горло, тут же привезла настой березовых почек. У тебя со многими друзьями отца такие близкие отношения?

— Самые близкие — с папиным другом, который не имеет никакого отношения к кино. Они дружили много лет, и мне кажется, они были самыми близкими друзьями. Их отношения не зависели от того, где отец снимается, куда уезжает. Отношения в киносреде чаще всего возникают и прекращаются в зависимости от того, кто с кем оказывается на одной площадке. Если люди вместе работают над одним фильмом, они, естественно, больше общаются. А потом расходятся по разным фильмам, городам.

— Ты тяжело пережила развод родителей?

— После того как они развелись, мы с мамой уехали на три года в Кишинев. Так совпало, что мне тогда собирались удалять почку. Мама была против операции. Врач сказал: “Ну, если я вам посоветую сменить климат на несколько лет — переехать куда-нибудь, где много солнца и фруктов, вы же этого не сделаете”. Но мама быстро собралась, и мы уехали в Кишинев. Мама работала на киностудии в редакторском отделе, я ходила в молдавскую школу. И благодаря нашему отъезду их развод не стал для меня таким стрессом, каким мог быть.

— С братом вы часто общаетесь?

— Нет, но я сразу узнала, что есть брат. В первый раз я его увидела, когда ему было годика три. Отец приезжал в Ленинград на какие-то творческие вечера и познакомил нас.

— Ты хорошо помнишь тот его приезд?

— Да, конечно. Это было еще до его операции, осенью 81-го года. (Анатолий Солоницын умер в июне 1982 года от рака. — Авт.) Он приходил к нам в гости, рассказывал мне много про Лешку. И мы пошли в Дом ленинградской торговли, где отец покупал мне какие-то игрушки, видимо, пытаясь компенсировать отсутствие общения. А я ему все время говорила: купи лучше что-нибудь Леше, что ты мне все покупаешь. Светлана с Лешей приехали тогда через несколько дней. В следующий раз я увидела Лешку, когда мне было 30 с чем-то, а ему 20 с чем-то — он на десять лет меня моложе.

— Отец в семье обсуждал свои планы, роли или ограничивался разговорами про ужин и рубашки?

— Все обсуждалось. Не знаю, всегда ли отец следовал маминым советам, но прислушивался. У нас такая семья была студенческая, несмотря на их взрослый возраст. Такое все было немножечко студенческое, когда еще не до конца все устроено, не до конца проговорено. Про отца иногда пишут, что он был нищ, гол, не устроен, несчастлив в личной жизни. Но тогда у всех были одинаковые зарплаты. По сравнению с теми, кто начал зарабатывать большие деньги в последние годы, конечно, он был нищ. Он был таким же нищим, как Олег Даль, Андрей Миронов и все остальные актеры, которые работали в то время.

— Какой из мифов об отце тебя больше всего раздражает?

— Пожалуй, как раз этот ореол неустроенности. Отец был человеком непростым, и образ печального рыцаря был, но — как составляющая часть его личности. Он не был вечно страдающим. Был веселым, балагуром, обожал друзей, обожал мать. А то, что у них случались конфликты... Я не знаю людей, которые прожили бы много лет, и у них было бы все гладко.

— Что для него было главным?

— Друзья. Он был очень хорошим другом. Друзья могли позвонить среди ночи: “Толя, приезжай”. И он ехал. И я понимаю маму, которая устраивала скандал, потому что когда в два часа ночи супруг уезжает неизвестно куда...

— Мама ревновала?

— Они слишком много времени проводили в разлуке. И, судя по письмам, отец как раз очень ревновал — мама была красивой женщиной и моложе на одиннадцать лет.

— Он не брал ее с собой?

— Иногда мы ездили и вместе — в Новосибирск, когда он там играл в театре; в Таллин, когда его пригласили в таллинский театр; в Москву, когда у него здесь были съемки.

— Ты приезжала на похороны отца?

— Нет, я была в это время в Свердловске. Меня всегда на лето туда отправляли. Мама позвонила ночью — ей сообщил кто-то из папиных друзей. Мама была категорически против того, чтобы я ехала. Хотя из Свердловска полетел мамин старший брат Борис. И я к этому отнеслась спокойно. Помню, я даже в своем дневнике записала в день, когда отца не стало: мы как не виделись, так и не будем больше видеться... Я, конечно, знала, что он болен. Мама звонила, просила ему писать письма. Я написала, кажется, пару писем. Но даже не знаю, дошли они или нет.

— Ругала себя за то, что не навещала его во время болезни?

— Перед отцом я точно не считала себя ни в чем виноватой. Я его не бросала, я его любила. Он сам принял решение уйти от нас.

— А сейчас ты его понимаешь?

— Сейчас я его очень хорошо понимаю и еще более спокойно к этому отношусь.

— То есть ты простила его?

— Да не было непрощения. Он как крылом коснулся меня в жизни, и, собственно, все. Конечно, в трудные минуты жизни я иногда прихожу к нему на Ваганьковское кладбище...

— Часто вообще там бываешь?

— Не часто, но хожу, что-то делаю, убираю, цветочки приношу.

— В этот раз в его день рождения пойдешь?

— Постараюсь, но не знаю. У меня уже был такой день, когда я работала на кинофестивале “Золотой витязь” — он начинался 1 сентября в Тирасполе. И у нас перед отъездом, конечно, оказалось очень много работы. Я весь день собиралась поехать, но не вышло... У меня такая дурацкая должность — я почти всегда директор. Сейчас — директор кинотеатра “Америка-синема”, во время отпуска — директор Второго кинофестиваля отечественного кино “Московская премьера”. Директорство — такое расплывчатое понятие, это же не профессия. Так получается, что я еще не определилась со своей профессией. У меня, может, еще все впереди. Я многому научилась и на фестивалях, и в кинотеатре, но совершенно не исключаю возможности, что все брошу и займусь чем-нибудь совершенно другим.

— Ребенок тормозит?

— Ребенок, наоборот, провоцирует — надо же зарабатывать. Меня часто спрашивают, почему я не назвала его в честь дедушки. Но я совершенно точно знала, что так выйдет неправильно. Так что он Артемий Солоницын. Ему почти семь лет.

— А у твоего брата есть дети?

— Нет, Леша не женат, и детей у него пока нет. Он тоже до сих пор находится в поиске себя. Окончил высшую школу милиции и работал следователем. Потом хотел поступать во ВГИК, но передумал. Маргарита Терехова его пригласила на роль в кино, и он согласился, оставив карьеру следователя. Сейчас работает администратором на “Мосфильме”.

— Тебе не хватает родителей?

— Очень. Сейчас мне не хватает отца и мамы больше, чем когда бы то ни было. В детстве у меня была в них потребность более животная — чтобы прижаться. А сейчас потребность — поговорить.




Партнеры