Просто отличный злодей

2 сентября 2004 в 00:00, просмотров: 500

Сколько лет Кощею Бессмертному? Ни за что не угадаешь. Что ему года — он ведь бессмертный. Сколько лет Александру Филиппенко? Тоже вопрос в пустоту. Такое впечатление, что актер, некогда сыгравший этого самого Кощея, настолько перевоплотился в своего персонажа, что стареть совсем не собирается. Во всяком случае, на моей памяти он не меняется вообще — кажется, и 20 лет назад был точно таким же.

О возрасте Филиппенко можно судить разве что по его детям. Все же на виду. Вот умница Маша ведет какую-то шибко познавательную передачу. Вот отвязный Паша, известный в тусовке как Паштет, сотрясает “Горбушку” своим хард-роком. Младшая, Саша, перешла на третий курс МГИМО. Да, взрослые. Но кому придет в голову считать годы их отца. Ведь он по-прежнему пытается объять необъятное. И, надо сказать, по большей части это ему удается. Руководит своим театром, в нем же играет. А еще кино, гастроли — энергии Александра Георгиевича можно только позавидовать. И вот новость: сегодня Филиппенко — 60. Не может быть? Поверьте на слово.

— Я сам не верю. — Мы находим чистую лавочку с видом на Патриаршие пруды, и моноспектакль Филиппенко начинается. — Знаете, как говорят: “Он немножечко растерялся от внезапно нагрянувшей старости”. Надо бы недельку-другую просто посидеть, посмотреть на море, послушать его шум. Какое-то внутреннее ощущение, что нужно переходить на новый качественный уровень. Сейчас, например, я думаю, что должен продолжать заниматься литературным театром. Пусть в зале будет сто-двести человек. Да, это нерентабельно, и на Гоголе и Достоевском не заработаешь...

— Александр Георгиевич, это что, вы на себя такую миссию возложили — литературного проповедника?

— Слишком высокие слова. Но ведь действительно этим почти никто не занимается. Ну, Сергей Юрьевич Юрский иногда выезжает. Александр Александрович Калягин... Трудно ему — столько всего. Армен Борисович Джигарханян... Рад был бы, но театр у него. Да и, еще раз повторяю, не-рен-та-бель-но.

— А к спонсорам с русской литературой лучше и не соваться?

— Да не умею я. Вы знаете, в антракте спектакля “На дне” в “Табакерке” как-то спросил Табакова: “Олег Павлович, ну скажите: как вам это удается?” — “Ой, — вздохнул он, — Александр, очень трудно и очень сложно”. Но! Как говорит Жванецкий: “Надо очень хотеть. Если не очень хочешь, не очень получается”... ¶Московская суета влияет на мою энергетику. Москва — стремительно развивающийся город. Снова по Жванецкому: “Нас много народу, как бы не забыть кого-то одного”.

— Вам стало сложно жить в этом сумасшедшем ритме?

— Ну, пытаюсь... И вот мы пришли сюда, — Филиппенко делает театральный жест рукой. — На Патриаршие пруды. Ранним прекрасным московским августовским утром... Можно было бы и здесь просидеть две недели. Но: если бы было так же малолюдно и если бы впереди были Патрики, а за спиной (смеется) Средиземное море. Понимаете? Вот есть такое желание: иногда выдернуть вилку из розетки, отключить все телефоны, трансформаторы и кондиционеры. Тем более повод имеется — дата.

Диктатор поневоле

— Сейчас многие маститые актеры являются руководителями театров. Уже упомянутые вами Табаков, Джигарханян, Калягин. А еще Козаков, Ульянов. Вы не исключение. Театр под руководством Александра Филиппенко. Считаете, выросли из коротких штанишек просто актера?

— Первое: при нашей зависимой работе хотелось иметь хотя бы предощущение какой-то свободы...

— Только ощущение. На самом деле никакой свободы нет?

— На самом деле... Я всегда пытаюсь организовать себе некий остров, на котором не завишу ни от кого. Понимаете, в далекие 60-е, когда я пошел в физтех, это был лучший вуз планеты. Студенческий театр МГУ “Наш дом”, где я играл, был лучшим театром Москвы...

— Что тогда говорить про Таганку?

— Таганка! Это другая планета. Совсем другая. Вы не представляете, что такое была Таганка в начале 70-х. Билет на Таганку — это же самая конвертируемая валюта...

— Почему же вы так скоро оттуда ушли?

— Это поворот был такой. Я закончил Щукинское училище, и мне предложили перейти в академический театр.

— Но ведь Таганка! Куда круче?

— Я не входил в первую десятку ведущих актеров...

— Вот. Может, в этом и причина? Авторитеты задавили?

— Нет, никто меня не давил. Просто мне тогда казалось, что с моим опытом работы на эстраде и в кино... И действительно: Театр Вахтангова стал для меня как аспирантура.

— А вы предпочитаете быть первым парнем на деревне?

— Я вспоминаю, что примерно такая же шутка была у нас на КВНе, когда МФТИ соревновался с Киевским институтом гражданского флота. Наш капитан случайно назвал Киев деревней. Это было обидно, и мы тогда проиграли очко... Неудачное сравнение.

— Из театров уходили без обид?

— Когда в 95-м после долгого разговора с Ульяновым я ушел из Театра Вахтангова, конфликт, конечно, был... Но в театре должна быть абсолютная диктатура.

— Сейчас вам не от кого уходить — сам себе хозяин. Труппа большая?

— Какая труппа — у нас в театре всего-то шесть ставок, все актеры — приглашенные. Сейчас в театральном проекте в первую очередь должны быть продюсер и режиссер...

— Вы в одном лице?

— Нет, ни в коем случае. Великое счастье — я там только как актер.

— Театр же под руководством Александра Филиппенко...

— Да, ко-о-онцепцию я осуществляю!

— То есть функции главного режиссера.

— М-м-м... В данном случае функции Александра Филиппенко.

— И каково быть диктатором?

— Ужа-а-асно! Давайте перейдем к другому вопросу — этого я практически не умею.

“Дайте ему в руки автомат”

— В кино вас использовали в основном как злодея. Ну что поделать, сразу вспоминаются Кощей, Зло из “Хоакина Мурьеты”, лже-Санько из “Рожденной революцией”. Зощенко на сцене — как отдушина?

— Для нас, студентов 50—60-х, Зощенко и Ахматова были обернуты пленкой полузапрета. И когда появился двухтомник Зощенко, это было как открытие. Правда, лично я уверен, что он и сегодня не раскрыт до конца. Вот сейчас говорю с вами, а сам думаю, что надо перечитать “Перед восходом солнца” и “Возвращенную молодость”. И может быть, в литературном театре открыть другого Зощенко.

— В кино вам его не хватало?

— Скорее всего. У меня ведь, пожалуй, было всего две комедийные роли. В самом начале — в 73-м был такой фильм “Синие зайцы”, где я играл клоуна Саню. И вот почти через 30 лет — у Астрахана в “Тартарене из Тараскона”.

— Почему режиссеры так упорно не замечали в вас комедианта?

— Это вопрос к режиссерам. В кино ведь огромную роль играет типаж. Вот видите, как ко мне приклеились все эти бандиты, злодеи, вурдалаки, убийцы... А потом приходишь к режиссерам, начинаешь про Зощенко рассказывать, а они кивают, кивают: “Да-да-да... Нет-нет-нет. Ну-ка, дайте ему в руки автомат. Ну-ка, повернитесь направо, ну-ка, налево. О-о-о! Отличный злодей!”

— Насчет типажа. Извините, если что: я не помню фильма, где вы, как бы это сказать, с волосами.

— Был один фильм, в самом начале. “Я его невеста” на “Мосфильме”.

— И кого играл Филиппенко-волосатый?

— Как ни странно, простого рабочего паренька.

— Но это уже другой типаж — не с автоматом?

— Абсолютно... Вот! Очень хорошая история! Ха-ха-ха! Я вам расскажу. На “Молдова-фильме” Василиу Брискану решил снять меня в роли командира подводной лодки — некий прообраз Маринеско. В те далекие застойные времена на “Молдове” разрешили снимать про подводников, вы же понимаете. Брискану настаивал, чтобы играл Филиппенко. Пять или шесть проб показывали комитету, они все морщили носы: “Нет, и все! Он лысый — пусть играет негодяев”. Тогда Брискану пообещал, что мой герой на протяжении всего фильма не снимет пилотку с головы. И представляете, этим меня отстоял. У меня сохранилась фотография с того фильма. Знаете: приличный, настоящий командир подводной лодки. А без пилотки — опять злодей.

“Папа, забей!”

— Давайте о детях. Ваша младшенькая, Саша, — папина дочка?

— Хочется верить. Самостоятельная, правда, очень.

— Не завидует старшим, которые добились уже немалого?

— Вы знаете, нет. Так уж случилось, что все они живут отдельно. Но дружно. Она истовая фанатка Пашиного творчества. Когда у него были проблемы, как же Саша отстаивала его позицию, переживала за него!

— Старшая, Маша, — преподаватель латыни, знает семь языков, в 99-м ее признали лучшим учителем года. Не страшно с такой умной девушкой общаться?

— Нет, мне приятно и легко вести разговоры с ними со всеми. Нам вместе не бывает скучно.

— А Маша может махнуть на вас рукой и сказать: “Ай, папа, ничего ты не понимаешь”?

— Ну, это бывает. Только звучит иначе: “Папа, забей”. Или еще... М-м, как это... “Папа, не парься”.

— Но это скорее в Пашином репертуаре.

— Если бы.

— Павел показывал вам свои первые музыкальные сочинения?

— Нет-нет, он все сам. Я бывал на его концертах и скажу, что шумные очень. Но мне, конечно, интересно услышать его новый диск с группой “Эф-эй-кью”...

— Как интеллигентно вы называете группу “FAQ”.

— Да уж. (Смеется.)

— Первые ощущения от музыки сына?

— Другая планета — как высадка на Луну. Я чувствовал, что мне нужен скафандр, чтобы ощущать себя комфортно. Но интересно другое. В партере я не мог сидеть, пошел на балкон. И вы бы видели глаза людей — фанатов Паши! Глядя на меня, они решили, что какие-то дяденьки из органов пришли разгонять весь этот концерт.

— Но потом признали за своего?

— Да-а, свой — отец Паштета! (Хохочет.)

— И каково вам быть отцом Паштета?

— Приятно... Но видели бы вы Пашу в то время, когда мы вместе с ним выезжали на литературные симпозиумы! “Какой милый, приличный и интеллигентный мальчик”, — говорили, глядя на него (Александр Георгиевич смеется пуще прежнего). Но он был в куртке, джинсах, на голове — бейсболка. Никто не видел ни татуировок его, ни... Как это называется... На голове...

— Ирокез?

— Точно!

— Дети, хоть они у вас уже и взрослые, иногда просят у отца на карманные расходы? Подходят так, опуская глаза: “Пап, ну надо”?

— Ну конечно, что-то подобное происходит. Это называется “оказать некое вспомоществование”. Хотя, когда едут со мной на гастроли, они получают свои законные 10%.

— А для Павла ваши 10% — существенная сумма?

— Вы знаете, как говорил Жванецкий: “Доходы — самое интересное, но об этом не принято спрашивать”.

Любовь без привилегий

— А про жен можно?

— Смотря что.

— Ну хотя бы то, что ваша первая жена Наталья, насколько я знаю, была дочерью одного очень высокопоставленного человека, секретаря ЦК КПСС Михаила Зимянина...

— Вы знаете, я думаю, не стоит об этом... В двух словах сказать, что это так незаметно прошло. Для нее и для меня. В силу объективных причин...

— Нет, я не об этом. Интересно, вы не были представлены нашему высшему партийному руководству? Может быть, на каких-то званых вечерах, обедах, семейных торжествах, где собирались члены Политбюро.

— Нет-нет-нет, Михаил Васильевич человек был закрытый, всегда очень занятой. Его работа нас практически и не касалась.

— Значит, любовь была без привилегий?

— Абсолютно. Мы с Наташей и познакомились-то в МГУ. Я играл в студенческом театре, она — в фортепианном классе Дома культуры и иногда помогала на концертах нашему театру... Единственное, хочу сказать, что благодаря моей нынешней жене Марине каким-то образом все так сложилось, что все мы дружим по сию пору. И видимся, и созваниваемся, и... Я, признаться, и не предполагал, что так может быть.

— Актер — зять секретаря ЦК. Звучит очень перспективно.

— Никогда на этом акцентов не ставилось. Наоборот — знаю, что у редакторов на телевидении были какие-то сложности...

— В отношении вас?

— Да. Ну потому, что я работал в жанре юмора и сатиры.

— То есть как бы не опозорил честь мундира?

— Можно и так сказать, можно иначе. Еще раз повторю: меня это серьезно не коснулось. Для меня большим психологическим ударом стал развод, я очень переживал — вот это все было очень сложно.

— Вы разошлись, когда Маша и Паша были еще совсем маленькие. Должно быть, на то были какие-то очень весомые причины?

— Сейчас это осталось где-то далеко... И как будто это было не со мной. Это же было в другой стране, Дима, в другом веке...

— И это были не вы?

— И это был не я! По-моему, вы в это верите, глядя на меня сейчас.

— Абсолютно, вам невозможно не верить. И все же: всему виной обстоятельства? Или, может быть, новая любовь?

— Нет, Марину я встретил — вот тоже случай, судьба — в очень сложной для меня психологической ситуации, через неделю после заявления о разводе.

— Она стала для вас чем-то вроде спасательного круга?

— Да.

— С Мариной вам проще? Ваш человек?

— Конечно. Кстати, и с Мариной мы познакомились в читальном зале театральной библиотеки...

— Какие романтические у вас знакомства!

— Да-а! Я уже закончил Щукинское училище, она туда только поступала. И я передавал ей кое-какие письменные курсовые работы. Особенно, знаете, по марксизму-ленинизму.

— То, что сейчас Марина не работает, ваше решение?

— Нет, ну она работает. Иногда, по договору... Так она уже 25 лет отработала на телевидении!

— Просто, знаете, многим мужчинам как-то спокойнее, когда жена дома.

— Особенно при моей гастрольной жизни. Поездки по стране, ее ночной монтаж — две вещи несовместные. А кто же останется с Витошей и Ватрушкой?! В доме ведь есть еще и йоркширский терьер, и хонорик...

— Не очень-то вы похожи на домостроевца.

— Ох, эти вечные споры: кто глава семьи... Хотя, вообще, я за домострой.

— И естественно, главой семьи считаете себя?

— Конечно.

— Жена сопротивляется?

— Не-ет (смеется), она управляет.

— Ну да, как “шея”. Но все-таки: как вы сказали, так и будет?

— В итоге я этого добиваюсь.

— То есть окончательное решение за вами?

— Озвучиваю окончательное решение я.

— А если кто ослушается?

— Да-а (здесь Филиппенко задумался)... А такого не было!




Партнеры