Улицы без глав

15 ноября 2004 в 00:00, просмотров: 166

Пишу после возвращения из Италии. Две недели тяготили меня поезда, регулярно опаздывавшие, между Римом и Неаполем. Оказалось, вокзал Термини грязнее моего Киевского вокзала. Увидел, как под солнцем копошатся крысы напротив автостанции замусоренной Таррачины, которая на “сто лет старше Рима”. К станции шел час пешком, так как в городе нет такси, и автобусы ходят с часовыми интервалами.

Но не эти временные трудности печалили меня в Италии. Не давали покоя мысли о Москве. Ходил по семи холмам Рима и видел тьму храмов, обелисков, памятников, фонтанов, лестниц, дворцов и музеев. Не собираюсь их описывать. Скажу лишь, что Папы Римские не ломали крепостных стен, как это сделали во времена Екатерины II и Сталина. От стен и башен Белого города остались одни названия — Никитские ворота, Покровские ворота... Где они? Александр I не дал сокрушить стены и башни Китай-города. Возведенные итальянцем Петроком Малым, они простояли бы вечно, как Кремль. Но их ударным трудом уничтожили большевики. В столице “государства рабочих и крестьян” пролетарии и недавние пахари с крестом под рубахой безжалостно крушили церкви и колокольни.

Сколько красоты утратила Москва? Сколько икон порубили на дрова, продали за бесценок иностранцам? Один американский “друг СССР” вывез вагоны антиквариата, скупленного по дешевке на аукционе в “Праге”. И устроил выставку-продажу в Нью-Йорке. Пароходами из разграбленного Ленинграда увозили картины и статуи, фарфор и хрусталь, бронзу и мебель из царских и графских дворцов.

Самый большой урон понес город “сорока сороков”. Ошибаются те, кто, перемножая сорок на сорок, считает, что церквей насчитывалось 1600. Владимир Даль, составитель “Толкового словаря живого великорусского языка”, разъяснял, что церквей “только около тысячи, и разделены они были некогда на староства или благочиния, именовавшиеся образно “сороками”.

Французу маркизу де Кюстину Москва показалась эскадрой среди тверди земли. По пути к гостинице на улице Большой Дмитровке маркиз не переставал восхищаться городом.

“Огромное множество церковных глав, острых, как иглы, шпилей и причудливых башенок горело на солнце над облаками дорожной пыли… Каждая глава увенчана крестом самой тонкой филигранной работы, а кресты то позолоченные, то посеребренные соединены такими же цепями друг с другом. Постарайтесь вообразить себе эту картину, которую нельзя даже передать красками, а не то что нашим бедным языком! Игра света, отраженного этим воздушным городом, настоящая фантасмагория среди бела дня, которая делает Москву единственным городом, не имеющим себе подобного в Европе”.

Владимир Солоухин, узнав о масштабе разрушений, в журнале “Москва” написал, что после них наши улицы обезличели и похожи на заурядные улицы европейских городов. За это открытие редакция подверглась репрессиям. Но именно такой, обычной для европейца, выглядит сегодня Дмитровка. Нет на ней больше Георгия и Казанской Божией Матери в начале, нет Сергия Чудотворца на углу с Козицким переулком, нет Алексия митрополита Московского у Глинищевского переулка. На углу с Богословским переулком зияет пустырь на земле Григория Богослова. Дадим ему номер 1.

По подсчетам автора “Сорока сороков” Петра Паламарчука, в 1917 году в Москве насчитывалось 848 церквей. Из них разрушено 433, то есть более половины! Из 78 часовен стерто с лица земли 60. Не пощадили ни Кремль с Китай-городом, ни Белый город в границах бульваров, ни Земляной город в пределах Садового кольца. Особенно лютовали на центральных улицах — Тверской, Знаменке, Воздвиженке, Арбате, Пречистенке, Остоженке, Мясницкой, где все храмы подвергли тотальному разрушению. Улицы обезглавлены.

Не случись той катастрофы, мы могли бы пройти от Лубянки до Красных ворот и увидеть то, что захватывает дух в Риме. Там всюду восхитительные храмы. На площадях церкви стоят по две и по три. На Лубянке их кустилось больше. Выше всех парил в небе купол Целителя Пантелеимона, самой крупной в России часовни. (На ее месте “Наутилус”.) У памятника Ивану Федорову стояла Троица в Полях, где на кулаках в “поле” выясняли отношения предки. На Никольскую шли через Владимирские ворота. Возле них примостилась Владимирская Божия Матерь в стиле барокко. Было чем полюбоваться и снаружи, и внутри храма.

А там, где вычислительный центр госбезопасности, угол Лубянской площади держала Гребневская Божия Матерь. У нее похоронили Василия Тредиаковского и Леонтия Магницкого, автора первой русской арифметики. Ну а на площади бил фонтан, не такой роскошный, как фонтан Треви в Риме, но тоже красивый, работы Витали. Сколько я назвал памятников на одной площади? Семь. Сколько их осталось? Один Иван Федоров жив, да и тот зажат бутиками так, что стыдно смотреть ему в глаза.

Подобная картина на Мясницкой, где на углу с Милютинским переулком пустырь, который нумерую цифрой 2. Улицу уродует брошенная бетонная коробка. Здесь возвышался храм Архидиакона Евпла с лестницей, куда маленький Пушкин поднимался с дядькой, чтобы увидеть проезд Александра I. За размеры храм называли “Евпл великий”. Далее у Мясницких ворот виден пустырь напротив почтамта. На этом месте чтили Фрола и Лавра, покровителей скота. Ямщики приезжали к пятиглавой церкви на праздник святых раз в год, чтобы окропить лошадей. Здесь на нашем пути пустырь номер 3.

В конце улицы выходим на пустырь номер 4. Мясницкую (напротив станции метро “Красные ворота”) замыкал храм Трех Святителей. В нем хранилась метрическая книга с записью, что в ночь со 2 на 3 октября 1814 года в России родился Михаил Лермонтов. В церкви отпевали генерала Скобелева. А напротив храма на вершине одного из семи холмов “Третьего Рима” царили Красные ворота в стиле барокко.

Чем удивить иностранцев на обезглавленной Мясницкой, где я не назвал еще один сломанный храм, построенный по плану Петра? (На его месте за бульварами дома.) Показывают приезжим недостроенный по проекту Корбюзье дом Центросоюза, некогда стоявший “на ножках”. В том виде, как сейчас, он интересен знатокам архитектуры. Туристов, как в Риме, ничем не поразишь, разве что разваленными углами и пустырями в центре Москвы.

После краха коммунизма Москва восстановила Казанский собор на Красной площади, Воскресенские ворота Китай-города, Иверскую часовню. Возле них толпятся люди. Все видят снова утраченные башни, орлов, шатры, купола собора, куда князь Дмитрий Пожарский внес Казанскую икону Божией Матери. Все знают — воссоздан храм Христа. Восстали колокольни Большого и Малого Вознесения, Сретенского собора. Сколько таких деяний в городе, который подвергли систематическому разрушению не оккупанты, а собственные управители? Повторю страшную цифру — 433 храма стерли с лица земли. Воссоздано 2. Менее полпроцента!

Из Италии я вернулся, когда председатель комитета по туризму доложил о 28 миллиардах прибыли и пообещал, что к 2010 году в Москву приедет пять миллионов иностранных туристов. Мне его прогноз напомнил план построения в СССР коммунизма к 1980 году.

Даже если чудо, в которое не верю, состоится, пять миллионов интуристов для Москвы — мизер. В Рим за год приезжают десятки миллионов. Манят их туда не гостиницы, торговые и развлекательные центры, которые обещаны по плану “Золотое кольцо”. Притягивают магнитом музеи и дворцы, собор Петра, церковь Сан-Пьетро ин Винколи, Санта-Мария Маджоре, Сан-Джованни ин Латерано, блистающие архитектурой, живописью и статуями. Нам не обещано, что по маршруту “Золотого кольца” восстановят хотя бы один храм. А ведь на задуманной тропе до “социалистической реконструкции” они маячили по всему пути. И не надо было выдуманного обручения, потому что Москва жила, окольцованная золотыми куполами.

По маршруту рекламируемого “Золотого кольца” на углу Волхонки и Знаменки зияет пустырь номер 5. В этом провале некогда стрельцы воздвигли Николу Стрелецкого. На Моховой виднелся пятиглавый Святой Георгий, что на Красной горке. На Охотном Ряду доминировала Параскева Пятница, покровительница купцов, не жалевших денег на ее украшение.

В конце Ильинки, где между домами пустырь номер 6, поражал похожий на высокую башню Никола Большой Крест, пятиглавый храм в стиле барокко. “Великолепное убранство этого храма ставит его в ряд с самыми лучшими образцами русского искусства” — так описывал Николу путеводитель 1917 года. Иконостас разрушенной церкви попал в трапезную Троице-Сергиевой лавры, куда едут из Москвы иностранцы.

Пощаженная на Новой площади церковь Иоанна Богослова, что под вязом у Китайской стены, стоит со срубленными крестами. Внутри ее ютится Музей истории Москвы. Сколько еще лет ему прозябать в таком виде?

Если мы хотим, чтобы потоки иностранной валюты впадали в берега Москвы-реки, как текут они к Тибру, Сене и Темзе, надо вкладывать деньги в воссоздание древних храмов, не слушая стенания ревнителей подлинности. Водовзводную башню Кремля возводили трижды! И ничего — всем нравится.

Где деньги взять? Церковь восстанавливает то, что чудом сохранилось, строит новые храмы на бывших окраинах, в Борисове, Марьине. Государство гроша ломаного не даст. Последнее заберет.

У кого взять Москве деньги на утраченную красоту? У тех, кто хочет обитать в центре. Такую возможность упустили, когда позволили банку на месте строений в истоке Арбата взгромоздить офис над “Прагой”. Ничего не стоило бы банкирам восстановить ампирный особняк, “дом с привидениями”, разрушенный во время бомбардировок Москвы. И заодно воссоздать Николу Явленного. На его месте в середине Арбата, где на нашем пути пустырь номер 7, растет трава забвения. А мы могли бы вместо нее увидеть воссозданный храм времен Бориса Годунова и высокую колокольню, восхищавшую искусствоведов. О ней писали, что “наивысшим изяществом и изысканностью отличается колокольня церкви Николы Явленного”. Здравствующий среди нас искусный архитектор Журин сумел бы возродить эту колокольню, как вернул Москве колокольню у Никитских ворот, отреставрировал полуразрушенный Данилов монастырь.

При таком раскладе иностранцам можно было бы показывать не только новый офис Альфа-банка, но и отстроенную на его деньги церковь Николы Явленного. В нее часто ездила дочь Петра Елизавета. Ей живший здесь провидец Василий предсказал избрание на царство. И возник бы повод рассказать интуристам, что в романе Льва Толстого “Война и мир” Пьер Безухов намеревался на этом месте застрелить ехавшего по Арбату Наполеона.

Я не представляю будущую Москву без Красных ворот и Сухаревой башни…

Конечно, разрушить в Охотном Ряду многоэтажный дом, где заседает Дума, невозможно, чтобы вернуть палаты Василия Голицына, не уступавшие в роскоши римским палаццо XVII века. Сломать вычислительный центр ФСБ, чтобы освятить вновь церковь Гребневской Божией Матери, никто не предлагает в здравом уме. И все 433 загубленные церкви не воскресишь. Но на месте помянутых пустырей утраты воссоздать вполне возможно.

Пустырь номер 8 на Знаменке, 17, напротив Министерства обороны. В этом владении находилась церковь Знамения, от которой пошло название улицы. Из нее вывезли шесть пудов серебра, когда государство ограбило церковь. Неизвестно, сколько икон погибло.

Посреди Воздвиженки, 7, другой давний провал, пустырь номер 9. На этом месте находилась церковь Воздвижения, давшая название улице. То был многоглавый храм в стиле барокко, построенный в царствование Петра. В 1934 году его стерли с лица земли, затоптав могилы канцлера Михаила Воронцова, московского генерал-губернатора Василия Левашова, многих знатных персон. С тех пор прошло семьдесят лет. Ничего взамен не появилось, если не считать шахту метро, давно бездействующую. Три четверти века прозябают пустыри и чахлые скверы, словно для того, чтобы побудить управителей города вернуть ему былую красоту.

Под занавес назову зияющую дыру, пустырь номер 10, в Потаповском переулке на Покровке. Именем гениального зодчего большевики назвали проезд, а созданный им храм Успения под 18 куполами — разрушили, “имея в виду острую необходимость в расширении проезда по ул. Покровке”.

Великий Растрелли, будучи в Москве, восхитился Успением на Покровке. Она “обольстила имущего вкус” Василия Баженова, “ибо созиждена по единому благоволению строителя”. Наполеон, согласно легенде, воскликнул: “О, русский Нотр-Дам!” — приказал выставить команду, чтобы спасти от огня. Достоевский со станции направлялся сюда, потому что, по словам жены, “чрезвычайно ценил архитектуру этой церкви”. Наконец, в молодости будущий академик Лихачев под влиянием увиденного решил посвятить себя всецело изучению древнерусского искусства.

Что стоит застроить десять пустырей, возродить десять храмов. По сравнению с Христом Спасителем — это небольшие здания. Выложить церкви и колокольни из кирпича, расписать своды и стены живописцам Академии художеств по силам хорошо и быстро, как храм Христа. По плечу московским реставраторам восстановить Красные ворота и Сухареву башню. Все исходные документы для такой ювелирной работы есть. В историческом архиве ГЛАВАПУ я видел “План Сухаревой башни с прилегающими к оной каменными строениями Адмиралтейского ведомства, состоящей Мещанской части второго квартала”, датированный 1834 годом. Рассматривал рисунки фасадов, где запечатлен предельно точно каждый завиток окна, все украшения фасада от основания до державного орла на вершине. Графические материалы — на ватмане и кальке, на синьке, есть чертежи, снимки отдельных деталей.

В архиве Музея архитектуры ждут обмеры, сделанные перед самым сносом. Они в масштабе 1:100, 1:50, 1:25. Те, кто выполнял кропотливое задание, надеялся, что оно пригодится в будущем. Как слишком долго оно наступает.

Пусть читатель не подумает, что на старости лет я впал в религиозный экстаз и таким образом пытаюсь замолить грехи молодости, призывая власть воссоздавать Успение и другие храмы. Ни богу, ни черту не поклоняюсь. Верю в силу красоты, о которой сказал классик, что она спасет мир. Есть тому некоторые основания.

Когда Лужков увидел старинный альбом с фотографиями храма Христа, он, потрясенный увиденным, спросил:

— И такую красоту снесли? Надо восстановить!

И восстановил.

Утраченная античная красота вдохновила титанов Возрождения воссоздать Рим. Красота вернется на обезглавленные улицы “Третьего Рима”.




Партнеры