На кончике побега

Корреспондент “МК” завербовался на чайные плантации Цейлона

18 февраля 2005 в 00:00, просмотров: 310

— Онтру, эрантру, моутру! Раз, два, три! — считает моя напарница Широн, одним молниеносным движением срывая с чайного куста охапку молодых листочков.

Я долго прицеливаюсь: для элитного сорта чая собирать нужно только верхние, еще не распустившиеся листья- иголочки. Отщипываю бутон, именуемый флешью, как учила наставница, с помощью ногтя, а не подушечкой пальца: пот и моя внутренняя энергия “ци” не должны загрязнять чайный лист.

По крутому склону карабкаюсь с бамбуковой корзиной за спиной, удерживаемой ремнем, проходящим через лоб. На голове у меня от палящего солнца — белый платок, на ногах — плотные пластиковые пакеты: чайные плантации кишат насекомыми и змеями.

Перекидывая невесомую пригоршню собранных листьев за спину, я не верю, что смогу за день собрать 25 кг “зеленки”, из которой потом получится 6 кг знаменитого

цейлонского чая.


Мы с Широн оказываемся на плантации, когда остатки ночного холодного густого тумана еще продолжают укутывать чайные кусты. Ранним утром, когда первые солнечные лучи превращают влагу в искрящуюся росу, собирают лучшие сорта чая.

— Аюбован! Здравствуйте! — кричу я на сингальском языке спешащим на смену коллегам.

— Ванаккам! — отвечают мне на тамильском наречии.

Это только на рекламных проспектах сборщицы чая одеты в яркие платья — сари. Чайные кусты — колючие, тонкая ткань сари к концу дня просто превратится в лохмотья. На моих напарницах — выгоревшие на солнце плотные полотняные блузы и тусклые длинные юбки.

— Улыбнись солнцу! — призывает меня Широн, искренне веря, что чайным листьям, проходящим через руки сборщиц, передается “тепло, идущее из души”.

Рядом с нами, перед началом рабочей смены, раскачивается — медитирует — молодая тамилка Нирошини: во время сбора чая нужно думать только о добром и хорошем.

Ныне, как и в древние времена, состоятельные чиновники на острове специально нанимают добропорядочную молодую девушку, чтобы она ртом собрала для них чай. Считается, что настой из таких листьев самый чистый и вкусный.

— Валатту, валатту! — прикрикивает на нас тщедушный бригадир Саман, показывая на лежащий слева от дороги зеленый склон.

Пробираясь сквозь колючие чайные кусты, я никак не могу понять, для чего мне всучили вместе с корзиной длинную алюминиевую трубу. Широн, кинув свою “железяку” горизонтально на чайный куст, объясняет:

— Труба — ориентир. Собирать нужно только те молодые листочки, которые возвышаются над ней.

Косясь на праздно шатающегося вдоль кустов “надсмотрщика” Самана, я интересуюсь, почему среди сборщиков нет мужчин.

— У нас принято считать, что именно женские руки, небольшие, проворные, терпеливые, могут справиться со сбором урожая без потери его качества, — смеется в ответ Широн.

Помня, что для килограмма “сухого” чая сборщице надо “нащипать” двадцать две тысячи флешей, я пробую считать… Но через десять минут я ловлю себя на мысли, что считаю бутоны, отправляемые за спину моей соседкой. Движения Широн настолько отточены и быстры, что со стороны кажется, что она просто жонглирует чайными листьями.

Спустившись с одного склона горы, мы снова карабкаемся, как горные козы, вверх.

— Почему не посадить чайные кусты на равнинных участках? — спрашиваю я, показывая на зеленую долину.

— При всей любви к влаге чай не выносит ни малейшего застоя воды под корнями. Чайные плантации по возможности закладывают на горных склонах, где вода может свободно стекать, омывая корни чайных кустов проточными водами.

* * *

История знаменитого цейлонского чая началась не так уж давно — в XIX веке. Первые чайные кусты на острове посадили в 1824 году, до 60–х годов в сельском хозяйстве Цейлона доминировали кофейные плантации. Растительный грибок положил конец истории кофе на Шри–Ланке, и благодаря шотландцу Джеймсу Тейлору на острове наступила пора чая.

Ободрав о кусты и руки, и ноги, я начинаю верить, что зеленый ковер — это “несостоявшиеся” чайные деревья, которые, если не обрезать, могут вымахать до 15 метров в высоту. Чай растет так же быстро, как тростник. Чтобы стимулировать образование побегов, кусты постоянно обрезают до нижних ветвей. Этот чайный не то куст, не то дерево — вообще сплошная загадка. Живет и плодоносит чай, между прочим, около ста лет. А с одного куста можно получить разные сорта чая.

— Два листа от почки собираем — на зеленый чай, три листа — на черный, — подтверждает моя напарница.

Сорт чая зависит от ферментации. Подвяленные чайные листочки прокатывают между тяжелыми металлическими дисками, вращающимися в противоположных направлениях, в результате чего разрушаются межклеточные оболочки и выделяются специфические чайные масла. “Ферментация — это таинство, — подтверждает Широн. — Она требует такой же заботы и такого же научного подхода, как и вызревание вина”.

Через четыре часа работы мои руки от клейких скрученных чайных листочков становятся черными. Отстав от своей напарницы, я шепчу: “Нивутту”. И на русском добавляю: “Ни шагу вперед, лучше пристрелите!” Обняв корзину с чаем, вспоминаю о парниковом эффекте, что до экватора здесь рукой подать — 800 километров, а влажность на Цейлоне — почти 80%.

* * *

Никогда я еще так не радовалась обеденному перерыву. Вместе с напарницей мы идем сдавать наполненные корзинки. Бригадир и его помощник, одетые во все белое — тюрбаны, жакеты, длинные юбки, спускающиеся до лодыжек, — осматривают собранный чай. В корзинах не должно быть ни одного “старого” — полностью сформировавшегося и переросшего листа. Содержимое моей бамбуковой сумки приходится заново перебирать… Располагаясь под навесом, я вспоминаю, как видела у нас в Краснодарском крае “шагающий” по чайным рядам трактор с особыми насадками. Под ножи попадали целые чайные кусты…

— Сколько получает в день сборщица чая? — интересуюсь я, потирая обгоревшие, несмотря на солнцезащитный крем, руки.

— В среднем 200 рупий — около 2 долларов, в месяц набегает 30—40 долларов, — с гордостью говорит Широн.

Я была на местном рынке и знаю, что килограмм мяса там стоит 350 рупий, за килограмм молодой картошки просят 100 рупий.

Сажая меня дома за стол, моя напарница извиняется: “Есть будем нашу обычную повседневную еду”. В выставленных плошках — рис с измельченной вяленой рыбой и обжаренными овощами. На десерт — целая гора фруктов, которым и названия в русском языке нет. Идя на обед, мы сбили их палкой с растущих у дороги деревьев.

— Сколько у вас выходных дней в неделю? — спрашиваю у хозяйки, глотая сок королевского кокоса.

— Официальных выходных дней нет. Разрешено не выходить на работу три дня подряд, на четвертый день, если нет справки из больницы, просто уволят. А живем хорошо! Денег достаточно, — уверяет хозяйка, отдергивая занавеску, где на вешалках висят два ярких сари, саронг — длинная юбка мужа, шорты и майки детей.

Сборщикам чая и работникам чайной фабрики предоставляют крошечные дома, расположенные рядом с плантациями, а также участок земли, где можно выращивать овощи.

В завершение трапезы Широн решает напоить меня чаем. С террасы она приносит миску с дождевой водой, ставит ее на огонь. Как только на поверхности воды появляются маленькие пузырьки, издающие тихое шипение, она снимает миску с огня, при этом объясняет: “Кипятить дальше нельзя, вода станет “старой”, хорошего чая не получится”.

С полки хозяйка достает большой глиняный чайник. На ходу объясняет: “В этой посуде чай дышит, а глина придает ему особенный, очень тонкий вкусовой оттенок”. Я узнаю, что для мытья чайников здесь не принято использовать моющие средства, только обычную воду. А налет, который остается на внутренних стенках, считается благородным. Поэтому чайники с “налетом” передаются в Шри–Ланке из поколения в поколение.

В кипяток “для увеличения духа” Широн бросает щепотку соли и лишь потом чайную заварку. Опуская мне в чашку “на удачу” два гранатовых зернышка, хозяйка объясняет:

— У нас говорят: для того чтобы погасить жажду, пей чай; для того чтобы сбросить скорбь и негодование, пей чай; для того чтобы разогнать усталость и сон, пей чай.

* * *

— Ты должна увидеть, как дегустируют чай! — тянет меня после обеда на фабрику Широн.

Муж моей напарницы целый день гоняет чаи, потому что работает титестером — дегустатором чая. “Ласанте запрещено употреблять в пищу продукты, сильно приправленные специями”, — шепчет мне Широн.

На столе — сотня белых фарфоровых чашек, наполненных заваренным чаем и накрытых крышками. Напротив каждой из них — банка с сухим чаем и пустая миска. Ласанта наливает содержимое чашки в миску через сито. Эксперт проверяет запах чая, пробует его на вкус и выплевывает его в большую емкость, которую толкает на тележке перед собой. Сделав отметки в блокноте, титестер шагает к следующему образцу.

Прежде чем чай поступит в магазины, разбросанные по всему миру, его будут дегустировать еще четыре раза. Часть “чайного разноцветья” ароматизируют цветами, фруктами, пряностями, целебными травами, эфирными маслами и упакуют в самую изощренную упаковку — из дерева, тисненой кожи, — сшитую из ярких тканей. Львиная же доля собранного урожая попадет на товарные биржи в больших мешках из ламинированной бумаги. Сборщики и производители чая получат лишь 20% от выручки.

В заснеженной Москве, заваривая цейлонский чай, на щепотку сухих листьев я смотрю уже по-иному — глубже и возвышенней. Ибо знаю, какое таинство проходит чайный лист, прежде чем попасть к нам на стол.




Партнеры