Как разведчик разведчику

Ветеран войны Антонина ЕФРЕМОВА: “Путин? Я бы пошла с ним в разведку!”

16 марта 2005 в 00:00, просмотров: 424

Антонину Владимировну Ефремову раньше в Серпухове считали чуть ли не сумасшедшей. Она приставала ко всем бизнесменам и политикам с одной и той же просьбой: дайте денег на памятник погибшим солдатам. В итоге она добилась своего — мемориал не только стоит, теперь о нем знает вся страна.

После того как старую разведчицу 8 марта навестил президент Путин и подарил ей новенькую “Волгу”, город и вовсе ахнул: вскоре возле мемориала появится и часовня. На ее строительство Ефремова попросила денег у самого Путина. И он ей их дал!


Серебристая “Волга” затормозила возле старенькой серпуховской пятиэтажки, и из-за руля вылез... президент Путин. Поднялся на второй этаж, потоптался, как простой смертный, в коридоре.

— Заходи, милок, что застыл? Я уж и на стол накрыла... — радостно всплеснула руками седовласая женщина в красном костюме и белой праздничной кофте. Грудь — в орденах, на голове — торжественный пучок, в зале — шампанское и коньячок.


Встреча президента с женщинами-ветеранами 8 Марта в Кремле была в теленовостях второй новостью после убийства Масхадова в Чечне. Третий сюжет — 120-километровый президентский “марш-бросок” на юг Московской области, в гости к пожилой разведчице Антонине Владимировне Ефремовой — побил все телевизионные рейтинги. Кремлевские пиарщики не прогадали — чаепитие разведчика с разведчицей в обычной “хрущобе”, затаив дыхание, смотрела вся страна. А подаренная серебристая “Волга” почти стерла из памяти стариков недавнюю замену льгот.

— Когда мы с вами виделись? Часа четыре назад? — первым делом поинтересовался президент.

За это время Антонина Владимировна успела сбегать в магазин за сметаной и напечь оладушек, коими и потчевала нежданного высокого гостя. Рецепт “путинских оладушек” прост: мука 1-го сорта, стакан лианозовского молока (жирность 3,2%), полтора стакана сухих сливок, соль и сода на кончике ножа, чуть-чуть сахара.

— Аж пять штук съел, улыбался, говорил, что понравилось. Прямо в банку их макал. Я ему ложку дала — чтобы не стеснялся, — смеется Антонина Владимировна. — Шампанского пригубил — совсем чуть-чуть, и днем, в Кремле, тоже только глоточек сделал.

...В Кремль ее собирали, как на первое свидание. Костюм, дубленка, сапоги — все чин чинарем. А кофточки приличной нет! “Срочно на рынок, — заявили подруги. — Ты должна быть у нас красавицей!”

Парадная беленькая кофточка стоила тысячу рублей.

— Ужас! — оторопела бабушка. Впрочем, торговка, когда узнала, к кому на встречу ей идти, скинула сотню. “Девчонки” сбросились и купили ей обновку.

Антонина Владимировна Ефремова сама придумала, нашла деньги и главное установила под Серпуховом воинский мемориал памяти своих однополчан. А на встрече в Кремле попросила у Путина пять миллионов рублей, чтобы построить там небольшую часовенку.

“Я делала это, чтобы выжить”

1942-й. Страшные бои за Воронеж. Половина города под немцами, вторая — под нашими.

— Как стала разведчицей? Очень просто. К нам в школу пришли старшие офицеры и спросили, кто хочет учиться в разведшколе. Я в 7-м классе тогда была, подняла руку. Три месяца нас мучил старшина. Учил точно махать ножом, точно стрелять и никогда не показывать, что ты умеешь это делать. “Если ты врага не убьешь, то уж он тебя убьет обязательно”, — говорил он нам. Страшная наука, но без нее я бы пропала...

“Ты у нас девочка красивая. На фронте ребят хороших много, будут к тебе приставать, — собирая Тоню на войну, инструктировала ее прабабка. — Помни, поцелует тебя парень в правую щеку — забеременеешь. В левую поцелует — родишь. Так вот, домой тогда не возвращайся!”

— Клеились многие — и солдаты, и полковники. Но прабабка так меня напугала!.. Чуть что, “закладывала” ухажеров своим ребятам-разведчикам. “Где он тебя ждет, во сколько? Ничего, мы с этим майором поговорим!” Помню приказ командира: срочно в медсанбат. А там парень сидит, лет 25. Говорит мне: “Раздевайся!” Я в крик, хватаюсь за “лимонки”, они у меня под шинелью на поясе висели. Сама худющая, меня еще Березкой называли, автомат наперевес, а там еще даже намека на грудь нет. Выходит женщина-полковник. “Ты что, замужем не была, это ж доктор!” — “Не была”. — “Лет-то тебе сколько, доченька?” — и гладит меня по головке, еле сдерживая слезы.

Вместо школы — часами патрулировать “квадрат”. Неподвижно лежать на снегу, прикрывая бинокль ладонями, чтобы “кукушка”-снайпер не засекла. Ходить за “языком”. И все это делали 15- летние девчонки!

В разведшколе их научили многому — ездить на всем, что может двигаться. Драться с оружием и без. Пить “фронтовые” не моргая.

— Разведка — это обычная работа. Получаешь задание — идешь выполнять. А сверху “юнкерсы”, кругом разрывные пули, уханье орудий. Не верьте, если кто-то скажет, что в войну ему было не страшно. Еще как страшно!.. Одиннадцать атак в день, а у тебя на винтовку пять патронов. А кругом танки, одна атака за другой, в ряд по 17 штук... Атеистов процентов 30 было, а остальные верили в Бога, от простого солдата до высшего командования, и все верили. И не надевали в атаку солдатские медальоны: плохая примета — значит, не вернешься.

212 дней и ночей не сдавался Воронеж. “Возьмем Воронеж — возьмем СССР!” — фашисты верили в успех той летней кампании. Листовки, лежавшие в окопах, призывали: “Солдаты! За два года войны вся Европа склонилась перед вами. Ваши знамена прошелестели над городами Европы. Вам осталось взять Воронеж. Вот он перед вами. Возьмите его, заставьте склониться. Воронеж — это конец войны. Воронеж — это отдых. Вперед!”

Фашисты так и не смогли занять его полностью. Линия фронта прошла через город. Левобережный район остался в руках советских войск.

В Воронеж в тыл к врагу она ходила 17 раз.

— С тех пор не могу я Воронеж видеть, сразу комок к горлу, воспоминания страшные...

После войны Тоня ни разу не подняла ни на кого руку. Ни разу не выпила, даже шампанского. Все это осталось в прошлом. Далеком прошлом.

“Я делала это, чтобы выжить... Чтобы бить врага... Прости меня, Господи!..”



Испуг длиною в 10 лет

...В разведку их послали втроем. Тоня, Оля, Паня — одна тоньше другой. Через несколько часов они наткнулись на немецкий патруль.

— Помню как сейчас: один из фашистов неплохо говорил по-русски. Увидели нас, переглянулись, кивнули в сторону Оли — она у нас статная была, фигуристая. “Так, эта останется с нами, а вы... Чтоб духу вашего здесь не было!” Как мы бежали, не помню, все ждали вслед автоматной очереди...

Вскоре, когда наши войска отбили город, они снова встретились с Олей. Руки и ноги выкручены, на спине — звезда, выдранная вместе с кожей, грудь истыкана ножом. Ударов 30, не меньше.

— Олина мама не выдержала этого, моя тут же поседела — ей сказали, что меня тоже взяли в плен. Вырвалась я потом домой, а мать мне дверь не открывает: “Не ты это!”

За войну — три ранения, последняя контузия, самая тяжелая, была в апреле 45-го, в бою за Кенигсберг.

— После этого у меня девять лет были сильнейшие припадки. Каких мне только светил медицины отцы-командиры не привозили, но те лишь руками разводили. Дали инвалидность, первую группу. Еле-еле школу закончила — чуть что не по мне, учителю в морду. И только прабабка верила, что я поправлюсь. “Это у нее испуг большой, девочка столько перенесла... — говорила она врачам. — Ее колосом ржаным надо отпаивать, и испуг уйдет”. И она вливала в меня чуть ли не тонны воды. И правда припадки прекратились.

Потом был Ростов, инженерно-строительный институт. Попросилась на Север — заработать денег хотя бы на одежду. Совгавань, Анадырь — родные места. Там у нее снова начались припадки. “Хочешь остаться — мы тебя здесь похороним. Хочешь жить — беги отсюда”, — приказал врач.

С Севера Тоня вернулась с мужем.

— Я увидела его на танцах, в клубе. И с первого взгляда поняла, что это Он. Очень тихий, скромный, надежный, на 11 лет младше меня. “Только такой сможет меня, сумасшедшую, вытерпеть”, — подумала тогда. Только не нужно никогда никого слушать, чувствуешь, твое, — бери, не медли. Так я и сделала. И не прогадала — 43 года живем душа в душу.



Не имей сто рублей...

О войне — ни слова. О ранениях — тем более. Для Толи она была самой обычной девушкой, только закончившей институт. Награды, документы, фотографии той поры Тоня отдала маме, взяв с нее слово: никому об этом не рассказывать. Почти в 40 родила дочурку, врачи, как обычно, были резко против — после ранения в живот никто не давал гарантий, что Тоня выживет.

— После Севера мы переехали с мужем в Серпухов. В Протвине началось большое строительство. Я была прорабом на стройке — одновременно работала на 8—11 объектах, командовала пятью сотнями мужиков. На телевидении тогда появилась новая передача, называлась она “Отзовись, сын полка!” И вот “заложил” меня старый фронтовой друг, Симка Корольков. Написал: не тех, мол, показываете. У нас девчонка-разведчица была, сейчас прорабом работает... То письмо на стройку пришло, меня вызвали...

С тех пор беспартийная Ефремова стала грозой всех местных начальников. Чуть ли не местной сумасшедшей. Приходила в кабинеты любого уровня и с кулаками выбивала для героев войны квартиры. А иначе — отказывалась сдавать объект. Вместе со сроками к чертям летело все — премии, поездки, повышения по службе.

— Кругом бараки, коммуналки, условия чудовищные — и так у нас в Серпухове жили все. Договаривалась со своими мужиками и “тормозила” объект.

Не для себя просила — для других. Потом уже с ней в родном городе не спорили — ну ее, эту блаженную Ефремову. Раз положено в новом доме пять процентов квартир ветеранам — значит, нужно дать. А иначе хуже будет...

Клавдия Шульженко, фронтовая муза миллионов, устроила в Москве концерт специально для детей-ветеранов. Антонине Ефремовой прислали на него приглашение. Шульженко она еще с войны обожала. Обрадовалась, кинулась к гардеробу — боже, что делать, не в ватнике же на концерт идти!

— И тут звонят из нашего универмага: “Тебе ж наверняка поехать в Москву не в чем! А нам только-только пальто импортные привезли, такие хорошенькие, с воротником и опушечкой на рукавах”. 720 рэ — три моих зарплаты. Но не зря говорят — не имей сто рублей. Три месяца мне выдавали на работе по 50 рэ, остальные шли прямиком в универмаг, за долги, — смеется Антонина Владимировна.

С Шульженко Тоня была знакома еще со студенческих времен. Клавдия Ивановна приезжала в Ростов с единственным концертом, Тоня пробилась к ее гримерке: “Пустите к Клавушке бывшую разведчицу!” Шульженко выглянула на крик. “Что тебе нужно, милая?” — “Билеты бесплатные, на весь курс!” — выпалила. “И сколько вас?” — “1200 человек”. — “Можешь рассчитывать на сотню”.

...Спустя столько лет Шульженко узнала Тоню. И тут же отругала.

— Что ж ты себя совсем не любишь! Почему не следишь за собой!

— Да когда мне, Клавушка! Ухожу на стройку в 7.15, в три смены работаем, пока дашь задание, пока проверишь...

— А муж есть?

— Есть, крикнет мне: посмотрись в зеркало и причешись! А не скажет — так побегу, некогда мне.

— Чтобы больше я этого не слышала, — была непреклонна Шульженко. — Не важно, 17 тебе или 70, женщина всегда должна быть на уровне.

И подарила на память свою фотографию — роскошная женщина в бальном платье. “Помни, прежде всего ты — Женщина. И потом уже все остальное!”



В бой идут одни старики

В середине 90-х, когда Ефремовы, как и большинство стариков, перебивались с хлеба на воду, ветеранам нежданно-негаданно свалилось на голову счастье — выделили дачные участки. Целых 14 соток.

— Столько мы с дедом никогда не обработаем, а спекуляцией никогда не занималась, — заявила Антонина Владимировна и от половины участка... отказалась.

Денег на дом не было. Но были друзья. Да и не прораб она, что ли?! Свезли им на участок бетонные плиты, а дальше они с дедом уже сами ковырялись. Своя картошка, морковка, капуста — как ни крути, хорошая прибавка к пенсии...

— Тонь, ты ж строитель, ты должна памятник нашим ребятам погибшим придумать!.. — говорили своей Тонечке однополчане в День Победы.

— Да не умею ж я, дом, фабрику — пожалуйста, спроектирую, построю. Но все равно — дала слово, что сделаю, пять лет назад это было. И вот ходила по бизнесменам, говорила им: “Ты молодой, здоровый, богатый, подкинь хотя бы тысяч пять на памятник погибшим дедам!” Долго ходила, ничего у меня не получалось. А они стоят у меня перед глазами, ребята наши погибшие, день и ночь стоят. В шинелях, без, раненые, убитые. Оглянусь — за спиной, в глаза смотрят. Спать не могла, кусок в горло не лез... Пошла в церковь к батюшке, рассказала про кошмар. Он говорит: “Обещала что-то и не сделала?” — “Да”. — “Пока не поставишь памятник, они от тебя не отступят”. И не поверите — на 60-летие освобождения Серпухова мы все-таки открыли мемориал, 138 останков наших солдат нашли и захоронили. И они от меня отстали, с тех пор ни разу не приходили...

Бои за Калугу и Серпухов были страшные. Хуже только Курская дуга, Прохоровка — самые тяжелые дни, самые дорогие для нее награды. “Не могу фильмы про войну смотреть — сразу слезы”, — отворачивается Антонина Владимировна. И тут же с гордостью выпаливает:

— Немецкая разведка шиш могла узнать, где наши танки под Прохоровкой. “В бой идут одни старики” помните? Там техника была замаскирована под скирды, а под Прохоровкой наши танки закапывали в землю. Это был 1943-й, и мы уже знали, как победить врага. Вернее, научились. Драка на Курской дуге была такая, что даже вода ушла из колодцев. Кровь лилась ручьем. Я знаю героизм наших солдат, знаю... Когда на Харьковском направлении фашисты прорвали нашу оборону, немецкие танки гонялись за нашими бойцами и офицерами, наматывая их на гусеницы. Все герои — все павшие, все воевавшие. Никто не воевал за ордена и медали. Это была борьба добра со злом.

...Что ей после всего увиденного и пережитого попросить у президента своей страны какие-то пять миллионов рублей? Не для себя к тому же — для ребят, сложивших головы под Москвой?

— Так ему и сказала в Кремле: вот вам, Владимир Владимирович, любовное письмо. Говорю вам как разведчик разведчику: только вы в тылу врага воевали, а я ваши приказы на передовой выполняла. Часовенку надо в честь погибших построить. Впрочем, там все написано...

В том, что Путин ей не откажет, Антонина Владимировна ни секунды не сомневалась:

— Я мужиков с первого взгляда вижу. Владимир Владимирович надежный, хороший, можете мне поверить... Я бы пошла с ним в разведку!

О многом они говорили. И ни словечком Антонина Владимировна не обмолвилась об этой трижды проклятой монетизации и о том, как старики в шесть утра занимают очередь на переоформление документов. Не спросила: почему участников войны, претендующих на льготы, с каждым годом становится все больше, если ее однополчане друг за другом умирают? Да мало ли о чем еще мечтала она поговорить со своим президентом? Но — промолчала, разведчики много знают. Не все говорят...

На прощание Антонина Владимировна подарила Владимиру Владимировичу банку малинового варенья. А свою старенькую “Волгу”, не взяв ни копейки, Ефремовы отдали многодетной семье. В хороших руках их “ласточка” еще пару лет точно поездит!..






Партнеры