Oсторожно, зритель отрывается!

Дети в страхе кричали: “Не надо!!!”

17 марта 2005 в 00:00, просмотров: 479

Тех, кто считает, что публика — дура, а зритель — болван, просим не беспокоиться. Потому как г-н Шекспир был прав: весь мир — театр, а люди в нем актеры. Особенно те, кого принято называть простым зрителем. Но не такой уж он простак. А вообще, что такое зритель? Странная, бесполая и безвозрастная масса? Ну уж нет!...Эта самая масса под воздействием искусства, если захочет, может:

— помочь артисту;

— выставить его идиотом;

— да и вообще, сорвать спектакль.

Поэтому каждый артист, выходящий на сцену, на подсознательном уровне готов к схватке. К схватке со зрителем.

Сука, детей бить нельзя

Итак, начнем со зрителя самого непосредственного — детского. Эта стихия, которая проявляет себя по одиночке или группой, совершенно не считаясь с тем, прилично это или нет. Или что по этому поводу скажут мама.

Здесь рекордсмен — легенда подмостков “Аленький цветочек” Аксакова в Театре имени Пушкина, его играют 55 лет. Почему-то именно этим детским спектаклем в свое время открывали бывший театр Таирова. Итак, финал первого акта. Аленушка просит Чудище, что таится от нее в кущах:

— Хочу увидеть тебя. Хочу узнать, какой ты.

— Не проси об этом. Что угодно исполню, но не это.

— Почему же?

— Страшен я, безобразен.

Но девушка не унимается.

— Так и быть, Аленушка, смотри же и прощай.

В этот момент истошный крик всего зала: “Не на-до!!!!!!!!!!”

В том же “Аленьком цветочке” есть такой трюк: из верхней левой кулисы в нижнюю правую летит ступа с муляжом Бабы Яги, и, как только она приземляется, из кулисы выходит живехонькая такая бабулька. На одном из спектаклей ступа по дороге застряла, а артисту уже надо выходить. Что делать? Он выходит, и дети недоуменно смотрят на раздвоение старушки. В это время голос из зала: “Да это ж ее сестра”. Никакого смеха, потому что ясность внесена, и действие катится дальше.

А вот другой театральный долгожитель — “Малыш и Карлсон, который живет на крыше”. Театра сатиры. Идет почти 40 лет. Нет даже сомнения, что дети всегда на стороне Малыша и его прожорливого друга с пропеллером на спине. Одобрение выражают, как на футбольном матче, — криком, свистом, аплодисментами. Но как только появляется домомучительница фрекен Бок... Вся ненависть к педагогике вымещается на бедной женщине. Правда, она тоже хороша, за что однажды крупно пострадала. В сцене воспитания Малыша, когда фрекен Бок попыталась влепить ему подзатыльник, сверху раздалось: “Сука, детей бить нельзя!” Голос был отчетливый и громкий. Артисты даже растерялись. Впрочем, сие литературное слово — слабая невинность по сравнению с тем, как вытворяют на театре взрослые.

Театр “Сфера”. Спектакль “Два клена”. Артист Александр Малов, голос которого входит в тройку рекламных голосов России, играет Бабу Ягу.

Александр Малов:

— На одном из спектаклей Малов—Яга ползет по сцене рубить клен. Работница Василиса обратилась к Бабе Яге с вопросом, указав на клены:

— Скажи, старуха, это дети? (В сказке дети были заколдованы в клены.)

Публика в ответ заорала: “Дети!”. Баба Яга топает ногой: “А я говорю, клены”. — “Дети, дети, дети!!!” — не унимается зал. Так препираются пять минут. Переорать детей в этом случае невозможно. Малов улавливает момент, поднимает руку и делает вид, что соглашается: мол, не клены это, не клены... И тут же через паузу, указывая в темный зал, говорит:

— А тебя после спектакля я обожду.

И тут наступает гробовая тишина.

Александр Малов:

— Это у меня родилось мгновенно. Такое придумать невозможно заранее, чтобы каждый подумал: именно его Баба Яга будет ждать после спектакля.

Посмотреть со стороны — играть для детей сущая каторга. Кричат, вопят, свистят, комментируют... Более интерактивного зрителя не сыскать. Говорят, когда не просят. А главное — ставят артистов в неловкое положение.

Театр им. Станиславского. Спектакль “Робин Гуд”. После длительного пролога из темноты на сцене появляется герой Шервудского леса, защитник всех обиженных. На нем длинный плащ, как и положено, он вооружен. Публика млеет, потому что на сцене артист Алексей Коренев, популярность которого после фильма “Человек-амфибия” зашкаливает. Томный выдох женской части публики, и в тишине тонкий детский голос:

— Мама, мама, смотри! Это же дядя Рыба.

Хохот. Пауза. После этого прозвище Дядя Рыба приклеилось к Кореневу на всю жизнь.

Детская аудитория неуправляема, это отлично знает Лев Дуров, который не побоялся ввести в свой спектакль “А все-таки она вертится” (пьеса Александра Хмелика) детей с улицы.

Лев Дуров:

— Поверьте мне, это был очень хороший спектакль — там были и живые собаки, и световые лазеры. И еще в спектакле я занял целый класс из детского дома. На сцену выходили дети с очень трудной судьбой: маленький мальчик Коля с изумительным лицом, как у ангела, девочка-несмеяна... Она никогда не улыбалась, потому что папа на ее глазах пригвоздил к стене маму ножом. А спектакль начинался с того, что дети играли в футбол. И однажды мяч улетел со сцены, попал в какого-то мужика. Тогда маленький Коля перегнулся через сцену и говорит: “Мужик, мячик кинь”. Тот как закричит: “Что за безобразие! Как ты разговариваешь!” Коля грозно повторяет: “Я сказал, дай мячик. Плохо слышишь, что ли?” Мужик: “Щенок”. И вдруг этот ангел Коля выдает: “Да я тебе сейчас, падла, пасть порву”. Прыгает со сцены и — матом! На весь зал! Мужик перепугался, бросил Коле мяч. После спектакля я сказал: “Коля, ну разве так можно? Это же взрослый человек!..”

Справедливости ради зададим вопрос: что стоило взрослому человеку без лишних слов бросить мяч на сцену? И все обернулось бы невинной игрой. Но он повел себя агрессивно, что породило агрессию и без того изломанной детской души.

Но прежде чем закрыть детскую тему в театре, хочется знать, чувствуют ли себя артисты жертвами детской тирании? Раздражают ли их неадекватные проявления юной публики?

Александр Малов:

— Нет, нисколько не раздражают. Каждый артист, когда выходит в детском спектакле, знает, что таковы условия игры.

— А если из рогатки в глаз? Наверное, артисты ненавидят детей?

— Что ты, наоборот. Мы же играем. И кто кого сделает — вот в чем вся штука.

Евгений Писарев, актер, режиссер:

— А я на детских спектаклях всегда вспоминаю один анекдот. Первое января. Утренний спектакль. Артист с помятым лицом садится перед зеркалом, надевает заячьи уши, грустно смотрит на свое отражение: “Ты хотел быть артистом? Ты им стал”. После одного спектакля, когда маленький мальчик подошел к сцене и спросил меня (а я был загримирован под Кикимору в “Аленьком цветочке”): “Дяденька, вы гномик?” — я подал заявление об уходе.



Вот такая кукуруза, вот такие пироги

А вот серьезный зритель — взрослый. Начнем с его невинных шалостей. Известно, что не всякий идет в театр как на встречу с прекрасным. Некоторые попадают туда случайно — супруга или подруга с собой привела. А еще бывает, потому что выпил человек и захотел зрелищ.

В далекие 60-е годы артисты “Ленкома” часто играли во дворцах культуры в Подмосковье. И вот однажды спектакль “Нам 22, старики” по пьесе Радзинского вывезли в Жуковский. Зал местного НИИ переполнен. На сцене крупногабаритная декорация, похожая на мавзолей, только ступени белые.

И вот идет спектакль, но артисты чувствуют, что зал время от времени теряет внимание. Потом понимают, в чем дело — билетерши пытаются вывести из зала хорошо подвыпившего мужчину.

Михаил Державин:

— В это время мы с Шурой (Александр Ширвиндт) были на сцене. Оттуда я вижу, как мужчину вывели и дверь за ним закрыли на щеколду. У Шурика, вернее его героя, по тексту присказка: “Вот такая кукуруза, вот такие пироги”. По ходу дела он произносил это несколько раз, и зал весело реагировал. Но тут, когда он в очередной раз вспомнил про кукурузу, зал почему-то затих. Я поворачиваюсь и вижу, как на самом верху лестницы стоит этот мужичок, покачивается, того и гляди рухнет вниз. Но при этом, что удивительно, делает залу знак: т-с-с, мол, не шумите. И так тихо-тихо, осторожно спустился вниз, прошел мимо нас в зал и сел на свое место. Что нам оставалось делать? Сделали вид, что его не заметили.

Этот зритель, похоже, сам не понял, как оказался в спектакле, явно застеснялся и ни на что не претендовал. Зато другой выступил по полной программе. Правда, было это уже в Петербурге, где гастролировал известный театр кукол из Челябинска и играл спектакль “Сон в летнюю ночь”. А особенность Дворца культуры им. Горького такова, что под одной крышей здесь располагаются и зал, и бар, и гостиница. Очевидно, из бара в “Летнюю ночь” и приблудился мужичок. Хоть он был вида неказистого, но амбиции имел народного артиста. И повезло-то ему как — вылез он на сцену аккурат в самый интересный момент: шекспировские герои разыгрывали сцену репетиции представления.

— Вы, Дудка, будете играть Фисбу... Это та дама, в которую влюблен Пирам.

И на этих словах мужичок, потирая руки, вредным голосом спрашивает:

— А я? Кого буду играть?

Публика явно оживилась и стала ждать развития событий. А точнее, как актеры выкрутятся из этой пьяной истории.

Сергей Плотов, актер и режиссер, сатирик:

— Это не лес, это проходной двор какой-то, — сказал я, указывая на самозванца, — у нас, милок, все роли уже распределены. Приходи в следующий раз.

Зал зааплодировал и, очевидно, этим подавил волю “артиста”. Тот как-то сник и ретировался.



Выпейте! Этот спектакль про меня

Вообще взрослых в театре можно разделить на наивных, скептически настроенных и злоумышленников. Дом культуры “Каучук” — шедевр конструктивизма. На сцене поэтический спектакль “Нездешний ветер” по Марине Цветаевой. Атмосфера — возвышенная. На сцене актриса Генриетта Егорова читает:

— Дом мой пуст,

Но если по дороге куст встает...

Радостный голос узнавания из зала:

— Х... встает?

Чье-то “гы-гы”. Напряженная пауза. Видно, что актриса дернулась. Но нашла в себе силы не отреагировать даже движением брови и продолжала как ни в чем не бывало. Очевидно, в такие моменты премерзостно должно быть на душе у артиста. Когда ты распахиваешь душу, а туда вламываются в валенках с грязными галошами, к тому же обильно унавоженными. Тьфу! Не стоило бы подпускать подобную публику близко к искусству. Можно представить, как чувствовал себя основоположник русского репертуарного театра г-н Станиславский, когда после революции в его Художественный театр вломилась революционно раскрепощенная публика. По-хозяйски развалясь в бархатных креслах, они глядели на буржуйскую жизнь на сцене и, лузгая семечки, сплевывали прямо в зал. С тех пор прошло много времени, но, похоже, революционная ситуация продолжает возбуждать публику на хамство.

— Тихо, б...дь, мне нравится.

После этого спектакль идет при полной тишине. Судя по всему, голос подал авторитет, связываться с которым опасно.

Публика, надо сказать, никогда не церемонилась с господами артистами. Вот что было на “Самоубийце” в Театре сатиры. Сцена с Подсекальниковым, в которой участвуют Ольга Аросева и Роман Ткачук. Она к нему: “Семен Семеныч...” И вдруг из зала грубый голос: “Прекратите х...ню!” Пауза. Актриса снова к тексту: “Семен Семеныч...” Тот же голос: “Прекратите х...ню!” Сознательные зрители зашикали на хама, и его быстро вывели. Повезло еще, что сидел он ближе к краю, поэтому спектакль не пришлось останавливать.

Впрочем, на театре уже никто не удивляется неформальной лексике — многие пьесы без нее, как рыба без воды, гибнут. Но вот что удивительно: когда артисты ругаются матом на сцене, зрителям не приходит даже в голову закричать: “Прекратите безобразие!”. Скорее зашикают на хамоватого соседа и потребуют его вывести. Более того, зрелища, изобилующие матерщиной, иногда возбуждают зрителя на неординарные поступки. Что и произошло на “Игре в жмуриков” в постановке Андрея Житинкина. Спектакль играли в филиале Театра им. Моссовета, где сцены практически нет, и зрители, войдя в одну-единственную дверь, из нее же и выходят. Содержание спектакля явно не внушает оптимизма — морг, два вохровца (Сергей Чонишвили, Андрей Соколов) разговаривают практически матом.

— Да в гробу, ё...т...м, мне укакалось твое ко мне, ё...т...м, хорошее отношение.

Проходит 30 минут, и вдруг встает мужчина, ни слова не говоря, проходит через все сценическое пространство и удаляется. Актеры выдерживают паузу. Продолжают играть. Однако мужчина не выходит в дверь, а встает за кулису и наблюдает происходящее.

Андрей Житинкин, режиссер спектакля:

— Мы не понимаем, что происходит. Вывести его не решаемся, потому что опасаемся — вдруг сумасшедший, вдруг сорвет спектакль. Но все выяснилось к концу. Оказывается, мужчина стоял и ждал, когда ему принесут ящик водки. И после спектакля каждого зрителя он встречал рюмкой. Подносил и говорил: “Выпейте, пожалуйста. Это спектакль про меня”. Он действительно оказался вохровцем, работал, как сказал нам, в лечебнице КГБ, и так его пронял спектакль, что он даже раскошелился на водку. Самое смешное, что на следующем спектакле, когда он уже не пришел, зрители стали требовать водку почему-то у работников театра — видимо, слух по Москве прошел.

Зритель везде разный и реагирует согласно своей ментальности. Финал “Двенадцатой ночи” английского режиссера Доннеллана, когда в сладком поцелуе сливаются Виола и герцог, везде проходит по-разному. А дело в том, что все роли в этом спектакле играют одни мужчины, и, соответственно, целуются артисты Андрей Кузичев и Владимир Вдовиченков. В России на эту сцену замечено две реакции — или неодобрительное молчание, или улюлюканье с подтекстом . В Колумбии, напротив, все ликовали и начинали целоваться. Но с самой необычной реакцией артисты столкнулись в маленьком французском городке Шатору. В тот момент, когда Кузичев с Вдовиченковым изображали поцелуй, среди французов, чинно молчавших, раздалась отчетливая русская речь: “А вот этого, братки, не надо было делать”. Ну что тут скажешь — всюду наши.



Никакой андроповщины!

Все-таки эмоциональный у нас зритель. Спектакль того же Андрея Житинкина “Венецианский купец”, основная сцена Театра им. Моссовета. Финал страшный: еврея насильно заставляют принять христианство. Михаил Козаков эту сцену играет очень эмоционально. И, очевидно, под воздействием как его игры, так и происходящего бесчинства в первых рядах вскакивает невысокий еврей и начинает бить себя в грудь, неистово орать:

— Позор, позор!

Так продолжается до тех пор, пока его не выводят. Но самое поразительное, что когда после окончания спектакля ему рассказали о случившемся, он не поверил.

— Я кричал?

Оказывается, находясь в сильном эмоциональном потрясении, он ничего не помнил.

Да, политические настроения, которые овладевают человеком, нигде так не проявляются, как в театре. Знаменитый театральный блокбастер “Так победим!” во МХАТе. Пьесу о Ленине, отмеченную всевозможными высокими премиями, играют в начале 80-х годов, когда уже ясно, что Леонид Брежнев — генсек, руководящий единственной политической партией в стране, — не здоров, и на его место готовят замену.

Виктор Лаптев, монтировщик МХАТа:

— Я никогда не забуду этого спектакля. Дело уже шло к финалу. С трибуны Ленин зачитывает какие-то тезисы. И вдруг в первых рядах вскакивает мужчина и срывающимся голосом нервно кричит: “Ленинский курс надо продолжать! Никакой андроповщины!” Была пауза. Мы ждали, что мужика повяжут и выведут из зала, но ничего подобного не произошло. Спектакль доиграли. Потом кто-то рассказывал, что будто бы его “встретили” на остановке и препроводили куда следует.



Безруков, как ты мог?!

Опасения театральных работников относительно состояния здоровья зрителей не случайны. Как выяснилось, спектакль “Самоубийца”, о котором говорилось выше, пытался сорвать человек с явно нарушенной психикой. Нечто подобное, но с медицинским вмешательством, наблюдалось на спектакле “Псих” в Табакерке. Там в финале герой, которого играет Сергей Безруков, кончает жизнь самоубийством.

Андрей Житинкин, режиссер спектакля:

— Он повесился. Но, я считаю, что петлю на артистов ни в коем случае нельзя вешать, и поэтому у меня все происходит в темноте. Чтобы зритель только догадывался, что герой повесился. А потом закадровый голос Олега Табакова говорит об этом:

— Саша остался один. В комнату вошли сумерки... И казалось, что веревка не выдержит (медленно уходит свет). Но она (пауза) выдержала (в темноте падает стул).

И вот, когда все произошло, но еще не включилась фонограмма Табакова, вдруг какая-то женщина забилась в истерике: “Сережа! Сереженька! Как ты мог!” Она подумала, что это Безруков повесился. Оказалось, его ярая поклонница, которая не смогла перенести “смерти” своего любимца. Ее вывели в коридор, уложили на диван и вызвали “скорую”.

Но бывают более конструктивные и актуальные диалоги сцены с залом. Спектакль “Андрюша” в том же Театре сатиры в память о замечательном артисте Миронове. На сцене Спартак Мишулин в роли неудачливого грабителя. Вот его реплика:

— Честно воровать стало все труднее.

Голос из зала:

— Почему? Сейчас как раз легче.

— Кому легче, — нашелся артист, — те наворовали и за границу уехали.

Зал напряженно следит за борьбой.

— Почему же? Мы здесь.

Все взгляды на артиста.

— Вы-то здесь. А денежки — за границей.

Аплодисменты.



Ленин не выйдет на поклоны

Невольно в действие вмешиваются и сотрудники театра. Драматический театр им. Станиславского. Спектакль “Маленький принц”. Главную роль исполняла популярная актриса кино Ольга Бган. За несколько часов до спектакля на служебный вход какие-то ее поклонники принесли букет роз и попросили служащую вручить цветы актрисе после спектакля. А на вахте сидела знаменитая Мария Романовна, которая решила про себя: “А пущай все видят, как наших актеров приветствуют”. И не дожидаясь финала, решительно направилась в зал. Вошла, села и, когда закончилась одна из сцен, встала, да так хлопнула креслом, что все оглянулись. Но это ее ничуть не смутило, и она решительным шагом направилась к рампе.

— Розы для маленького прынца, — торжественно произнесла она низким прокуренным голосом и с ощущением выполненного долга удалилась.

На следующий день главрежу театра Львову-Анохину позвонил известный критик:

— Спектакль милый, мне понравился. Но эту хохму с розами я не понял.

Да что там вахтерша! Артисты иногда сами любят вовлечь зрителя в театральную историю. Вот какой случай помнит Малый театр еще до революции. В нем служил замечательный актер с престранной фамилией Ленин, но не Владимир Ильич, а Михаил Францевич. Из-за этого совпадения с ним часто случались казусы. Так, однажды к знаменитой актрисе этого же театра Александре Яблочкиной ворвалась в гримуборную костюмерша: “Александра Александровна, Ленин умер!” — “Михаил Францевич?” — воскликнула актриса. “Да нет, Владимир Ильич”. — “Слава богу”.

Так вот. Этот самый Михаил Францевич очень дружил с одним академиком — большим любителем театра. Однажды тот узнал, что театр играет на выезде, и напросился ехать с артистами, постоять за кулисами. Приехали, приготовились к первому акту, и тут выяснилось, что артиста, играющего лакея, нет. Все стали умолять академика выйти в одной сцене: “Ничего не надо делать, только объявить”. Тот упирался, но его уломали, загримировали, приклеили бороду и вытолкнули на сцену. У того — страх, страшный зажим. Но, собравшись с духом, все-таки деревянным голосом произносит: “К вам пожаловал такой-то”. Выдохнул и на деревянных ногах собирается покинуть сцену.

— Постой-ка, любезный, — обращается к нему ласково Михаил Францевич. — Ты нам лучше расскажи поподробнее, какой он из себя будет.

Была пауза. Хорошо, что грим скрыл пятна, которыми пошел академик. Он собрал последние силы, плюнул и взревел:

— Ну, Мишка, знаешь, это просто подло с твоей стороны.

И ушел со сцены. Но Ленин — большой авантюрист, правда, неполитического толка, — судя по всему, был доволен.



Ну вы, культурно выросший зритель!

Недооценивать силу зрителя нельзя. Зритель легко может как поднять, так и опустить спектакль. Страшную историю помнят стены Театра имени Маяковского. В 60-е годы здесь шел спектакль “День остановить нельзя” по пьесе Спешнева. Это было политическое ревю, идеологически выдержанное. Спектакль придуман так, что в ярусах располагались телетайписты, которые передавали на разных языках новости из советской России.

Юрий Ершов, актер, режиссер:

— Я играл телетайписта-китайца и говорил: “Ши хуй джу и” — полная абракадабра якобы на китайском языке. На одном из спектаклей в зале была воинская часть и от скуки гудела. Постепенно играть становилось все труднее, и ситуация сложилась в конце концов “кто кого”: либо зал сорвет спектакль, либо актеры заставят зал притихнуть.

А в это время на сцене идет лирическая сцена, ее ведут знаменитые Евгений Самойлов и Евгения Козырева. Когда гул становится нестерпимым, Самойлов бросает в зал:

— Ну вы, культурно выросший зритель!

Тишина. Спектакль вот-вот прервется. Какой-то человек с первого ряда тихо говорит актрисе: “Товарищ Козырева, вы не имеете права прерывать сцену”. — “Но мы тоже люди, поймите”, — прикрыв рот рукой, отвечает ему Козырева. И в наступившей тишине голос с балкона:

— Товарищ Самойлов, вы не имеете права так разговаривать со зрителем.

Юрий Ершов:

— Что тут началось — пять минут свиста, аплодисментов. Артисты ждали, пока воинская часть затихнет, а потом продолжили. Настроение после спектакля было страшно испорчено.

Но самое страшное для артистов произошло на следующий день — в газете “Культура” появилась разгромная статья на спектакль. Самойлову пришлось приносить публике через газету извинения.






    Партнеры