Не изменил, не изменяю и не изменю

От смерти фронтового доктора спас мертвый язык

2 апреля 2005 в 00:00, просмотров: 416

У автора писем, которые мы печатаем сегодня, счастливая судьба. Фронтовой врач Семен Иосифович Гиршович прошел всю войну и закончил ее в Праге 11 мая 1945 г. Он вернулся домой живым, хотя не раз смерть подкрадывалась к нему совсем близко. Ведь воевал он в самом пекле —вытаскивал под пулями раненых бойцов, будучи командиром санроты на Калининском фронте, оперировал под взрывами снарядов на Курской дуге... В память об одной такой встрече старуха с косой оставила Гиршовичу серьезную контузию и пилотку, насквозь изрешеченную осколками. Она и сейчас хранится в семье его детей.


— Отец после того случая всегда наставлял нас с братом: учитесь и еще раз учитесь, — рассказывает младший сын Гиршовича Евгений, приславший в редакцию письма отца с фронта. — Ведь однажды от верной смерти его спасла... латынь, которую он выучил во время учебы в 1-м Московском медицинском институте. Они с мамой, кстати, вместе закончили его 22 июня 1941 года...

А дело было вот как. Семен Гиршович сидел в палатке и шутил с коллегами, когда с улицы его позвал командир — хотел прочитать какую-то надпись на латинском. Доктор едва успел выйти наружу, когда в палатку угодил снаряд. Все, кто в ней остался, погибли, в том числе и совсем молоденькая медсестра, которая еще минуту назад, смеясь вместе со всеми, чистила к обеду картошку...

Но об этом и о других эпизодах из фронтовой жизни мужа и отца родные узнали лишь после войны. В его письмах с фронта нет рассказов о тяжелых буднях на передовой. Это письма о любви к жене и маленькому сыну, которого Семен Гиршович впервые увидел воочию лишь в 1945-м. Ведь когда в ноябре 1941-го он был призван на фронт, жена была еще на сносях.

— Отец очень переживал, что от мамы редко приходили письма, — обижался, ревновал, страдал, — с улыбкой вспоминает рассказы родителей Евгений Семенович. — Мама же клялась, что каждую неделю писала ему послания на 18—20 страницах. Может быть, именно по причине огромного размера они и не доходили до него вовремя.

К сожалению, главных героев этих писем — самого Семы Гиршовича и его любимой супруги Рахочки — уже нет в живых. Их письма — пожелтевшие листочки с растекшимися чернилами — иллюстрируют отношения супругов всего лишь за один год войны, но, прочитав эти письма, понимаешь, что эти люди прожили долгую счастливую жизнь, навсегда оставив детям и внукам светлую память о своей любви.


27/II-42 г.

Дорогая моя Рахочка!

Получил вчера твое заказное письмо с твоим и Вовы фото. Не стану описывать, какое удовольствие оно мне доставило. Продемонстрировал это фото всем своим коллегам и прочим знакомым и только сегодня, придя более или менее в равновесие, сел за ответ.

Верно, что Вова значительно лучше в жизни, но и здесь он не плох. Мужчина серьезный, в обиду давать себя не будет. Не знаю, кто вас снимал, но это истинный горе-любитель. Почему он обрезал тебя вдалеке? Само собой понятно, как мне хочется видеть сына, но не менее, если не больше, мне хочется видеть тебя и поэтому нет необходимости отодвигать себя на задний план.

Кисынка! При таком фото трудно думать о чем-либо, но ты очень похудела, такое впечатление создает фото. Вы восхищаетесь нами, но мне кажется, что много истинных героев находится в тылу. Легче изредка подвергнуть себя опасности, остальное время находясь в хороших условиях, чем тяжело систематически трудиться, терпя лишения.

Будем надеяться, что наши союзники раскачаются и совместными усилиями доведем войну ускоренными темпами до победного конца...

Начал писать 27/II, а заканчиваю 1/III... Сегодня с коллегами позубоскалили. Один из врачей получил письмо от своей матери. Она пишет: “Присмотрелась я к молодым женам здесь в тылу и подумала, боже мой, неужели и у моих сыновей будут такие жены...” Мои коллеги все холостяки, но жаждут обзавестись семьями. В своих планах оставляют этот шаг на после войны. Но вот вопрос, где выбрать хорошую жену? Раньше условились на такой вариант. После войны построят всех девушек и скомандуют: Кто служил в Армии — шаг вперед! Этих в сторону — не годятся. Кто был на оккупированной территории — шаг вперед! Этих тоже в сторону — не годятся, ну а из остальных уже будут выбирать, а теперь, по поступившим сведениям, и из остальных, оказывается, выбирать некого. Что же им, бедным, делать? О себе не говорю. Бронирован со всех сторон.

Написал, кажется, обо всем. Посылку получил. Об этом уже писал. Еще раз благодарю. На днях выслал тебе 500 рублей.

Будь здорова. Целую крепко тебя и теперь “знакомого” сына.

Твой Сема. Привет маме и папе.


4/XII-42 г.

Дорогая моя Рахочка! Наконец-то! Твое последнее письмо это шедевр. Засчитываю одно твое письмо за десять, и мы квиты.

Милая моя! Не обижайся на меня и не огорчайся, если под влиянием минутного огорчения мои письма носят несколько дерзкий характер. Раскрываю перед тобой секрет на будущее. Что бы там ни было написано, худое не принимай всерьез... Очень обидно было по месяцу и больше не получать известий от тебя. Горько, что твои условия сейчас такие тяжелые, а я ничем помочь не могу. Единственным утешением может быть только философский подход. Это трудности военного времени. История не знает незаконченных войн, и этой войне будет конец и в недалеком будущем. Жертвы, понесенные нашими людьми, не пропадут даром... Кстати сказать, в этой войне тыл переносит большие лишения, чем фронт. Напрасно тебе кажется, что мне очень тяжело. Наоборот, тяжесть войны несешь на себе ты и в меньшей мере я. Мы прекрасно одеты, хорошо питаемся и не работаем от зари до зари. Опасность не веет над нами тоже круглые сутки. Так — иногда. Как видишь, герои совсем вы, а не мы и, в частности, ты, а не я. Твои трудовые подвиги будут отмечены после войны. После моего возвращения “до полкоролевства” будет твоим, вторая половина — наследному принцу, а я уж буду так, при вас...

Киска! Вызываешь меня на откровенность. Что ж, могу без угрызений совести пооткровенничать с тобой. Не изменил, не изменяю и не изменю. Объяснение такой стойкости у меня очень простое: во-первых, единственный человек, которого я люблю, это Рахочка. Во-вторых, твердо убежден, что лучше Киски не найду. В-третьих, не плохой вкус не дает мне размениваться на мелкую монету. В-четвертых, если даже, паче чаяния, на втором году целибата (обет безбрачия у католических священников. — М.Л.) подвернется у меня нога, то в этом тоже нет измены. (Этот пункт применим только ко мне и ни в коем случае к тебе. Считаю тебя умницей и поэтому не оставил его секретным. Для полноты картины прочти и моментально забудь о нем навсегда.)

О твоей посылке узнал только сейчас. Еще не получил ее, но получу. Содержание посылки прекрасное. Особенно пригодится одеколон. Чеснок и лук, это, видимо, на случай цинги. В лесной местности заболеть авитаминозом мудрено. Есть прекрасный напиток, приготовляющийся ex tempore (латин. — по мере необходимости. — М.Л.), с большим количеством витаминов — настой хвои...


14/I-43 г.

Здравствуй моя дорогая Рахочка!

Сегодня в “записной книжке” Чехова вычитал замечательный афоризм: “Женщины без мужчин блекнут, мужчины без женщин глупеют”. Боюсь, что к моменту нашей встречи предстану пред тобой круглым дураком. Первую часть афоризма оставляю без комментариев. Про между прочим, Кисынка, опять не получаю от тебя писем... Вчера встречал Новый год по старому стилю... Была жареная колбаса, сало, печенье, конечно, водка и прочее. Сегодня после этой торжественной встречи у меня несколько побаливает голова, отсутствует аппетит и налицо какое-то неопределенное настроение. Видимо, не создан я для “кутежей”. Хотел тебе послать новогодний подарок, но внес 1000 рублей на постройку “Катюши”. Придется с подарком несколько подождать...

Целую тебя крепко. Обнимаю Вову. Твой Сема.


5/II-43 г.

Здравствуй моя дорогая Кисынка! Уррра! Получил посылку. Ну что за посылка! Просто прелесть. Главное адрес написан тобой, упаковка твоя, работа твоя... (На всякий случай поцелуй маму от моего имени за труды.) Короче говоря, чувствуется, что посылка Made in Familia Girschowitsch (сделано в семье Гиршовичей). Все очень толково и хорошо. Коллеги окружили меня, как звери, но я не растерялся. Заминировал ближние и дальние подступы к посылке и пока не насладился каждой вещью (продуктом), не подпустил их близко.

Теперь они уже тоже самодовольно “хрюкают” и “горько плачут”, почему у них нет такой жены. Особенно одного я хотел наказать. Когда я удивлялся, почему до сих пор нет посылки, он язвительно замечал: Чего, чего? Посылку ждешь? Ага? Письма получаешь от своей Рахочки раз в два месяца, а уже посылку получишь на праздник Юрий (Юрьев день. — М.Л.), когда будут в небе дыры, но сегодня он замолчал и, разбитый окончательно, усиленно работает челюстями. Печенье хорошее, но сухари это просто шедевр кондитерского искусства. Они так и тают во рту. Спасибо, дорогая, за все. Если еще начнешь писать хоть раз в пятидневку (можно коротенькие письма), тогда действительно равной тебе не будет на всем земном шаре. Это может даже Вова подтвердить. Табак ведь наверняка он положил. Небось уже закручивает цыгарки, где-нибудь, в уборной. А может, он хороший мальчик и этого не делает, но я ведь не знаю о нем ничего с ноября. Почитай ему мои обвинения, тогда он тебя заставит немедленно объясниться.

Мои дела в полном порядке. Пока у нас затишье. Почему ничего не пишешь о тебе? Пиши, Кисынка, часто письма, а то разругаемся всерьез. Крепко тебя целую. Твой Сема.


10/II-43 г.

Дорогая моя Кисынка!

Сегодня испытал чувство полного наслаждения. Стоит об этом рассказать. Фрицы имеют самолет-разведчик “Фокке-Вульф”, или как его на фронте называют рама. Отвратительнейший самолет. Весь бронирован. Предназначен для ближней разведки и иногда действует как корректировщик арт-огня. Такой гад, или вернее гады сидящие в нем... В хорошую погоду появляется над нашими позициями, кружится как коршун и своим фотоглазом фиксирует все, что плохо замаскировано. В таких случаях начинается отчаянная стрельба из винтовок, пулеметов и прочего оружия, но толку из этого, если поблизости нет зенитных установок, мало. К этому типу самолетов у меня свои основания для отвращения. Пару месяцев назад собрался с товарищем километров за тридцать на празднование годовщины нашей дивизии. Решили сесть на попутную машину. В ожидании ее остановились у контрольно-пропускной будки. Собралось нас человек 6—7 дорожных зайцев. Вдруг, откуда ни возьмись, на высоте 200—300 метров появилась проклятая рама, накренилась на крыло и тыр-тыр из пулемета по нашей группе. Ну, мы, конечно, организованно рассыпались и залегли, где кто. Повертелась, повертелась над нами, прострочила еще пару раз и улетела. Когда мы начали приводить друг друга в порядок, у каждого было чувство досады за нашу случайную беспомощность и наглость рамы, появившейся на такой высоте.

Вторая наша “встреча” состоялась сравнительно недавно у энной деревни. Пошел я в нее с нашего расположения за бельем. И вдруг из облаков вынырнула опять гадина этого же типа и начала строчить из пулемета. Но тут дали сдачи с земли, и она поспешила смыться. И вот, наконец, сегодня наступил долгожданный час. Сижу себе с больными и вдруг слышу столпотворение в воздухе. Рев мотора, пулеметные трели, взрывы и прочую симфонию воздушных дел. Выскочил из палатки и вижу опять она — проклятая, но в каком виде! Чуть не задевает деревья, покачивается и, главное, из хвоста дым валит столбом. С тревогой стал наблюдать не успеет ли она улизнуть за линию фронта. Но нет, отвоевалась... Пронеслась еще с километр — полтора от нашего расположения и на глазах у всей честной публики врезалась в землю. Раздался на сей раз приятный взрыв, и к небу поднялся столб пламени и дыма. Через несколько минут примчался запыхавшийся санитар и подтвердил, что сбил раму, а от рыжих (летчиков), как он выразился, осталась одна пыль. Вот это приятно...

А писем ты все-таки не пишешь. Тебе, гадкая, больше ничего рассказывать не буду. Целую крепко тебя и Вову. Твой Сема.


21/II-43 г.

Здравствуй моя Рахочка!

На поддержание наступательных действий нашей Армии внес 1000 руб. наличными и 800 руб. облигациями. За стойкую оборону занимаемых тобой позиций вчера отправил тебе 500 руб. Если будет намечаться серьезная угроза “прорыва” только сообщи, подброшу из резервов еще.

Горе, мое горе! Что мне с тобой делать? Знаешь ли ты, вообще, что такое письмо и где я нахожусь? После твоей записки, полученной мною в конце декабря, прошел январь, кончается февраль, а писем от тебя все нет и нет. Стадия удивления, беспокойства и возмущения уже прошли. Сейчас нахожусь в стадии перманентного огорчения. Какая наступит следующая, сказать трудно... Ведь такое плачевное положение не имеет прецедента в моем прошлом... По-видимому, гены семьянина получил по наследству в достаточном количестве. Отсутствие писем от тебя так довлеет над всем остальным, что даже забыл поздравить тебя со второй годовщиной нашего брака. Правда... и ты о ней забыла. Моя сегодняшняя обстановка не настраивает сентиментально, тем не менее поздравляю тебя и себя с торжественным для нас днем 14-го февраля. Надеюсь воспитать с тобой хорошего сына и гражданина (не одного) и самим счастливо пожить еще каких-нибудь 3/4 века. Как Владимир Семенович? Может быть, он уже усвоил таинство грамоты и выручит свою мамашу в переписке с отцом...

Будь здорова. Целую тебя, моя Рахочка, крепко-крепко. Твой Сема.


5/III-43 г.

Дорогая моя Рахочка!

Вчера отпраздновал с коллегами взятие Ржева. На радостях даже хлопнули по 100 грамм энное количество раз. Засиделись мы у отца Ани долго, но теперь осталось уже только закруглиться и мы будем от него далеко.

Здоровье и самочувствие прекрасное. Заказал рамку, чтобы поместить твое и Вовы фото. Кстати, пришли еще в разных вариантах... Пиши. Целую вас всех. Твой Сема.

Наш комментарий. Как пояснил “МК” Евгений Гиршович, выражение “засиделись у отца Ани” означало “на Калининском фронте”. Анна, дочь “всесоюзного старосты” Михаила Ивановича Калинина, училась с Гиршовичами в мединституте в одной группе и была их хорошей приятельницей. Таким образом, Семен Гиршович дал понять жене свое месторасположение в обход военной цензуры.


20/III-43 г.

Дорогая моя Рахочка!

Начинаю приходить к заключению, что война протянется еще неопределенно долго. К финалу войны я могу оказаться семьянином с большим стажем лет, из которых имел счастье быть со своей женой только около 9-ти месяцев. Недавно прочитал в журнале “Кр-ц” (вероятно, имеется в виду “Красноармеец”. — М.Л.) статью Елены Кононенко, озаглавленную “Верность”. Речь идет о завидной верной любви одной жены к мужу фронтовику. Статья слабенькая, рассчитанная на успокоение миллионов сомневающихся (не без основания)... но некоторые мысли она навеяла. Если мне не изменяет память, ни в одном из писем не отведено почетное место изменению моих чувств к тебе. Как будто были вместе не девять месяцев, а 99 лет... Почему я тебе не объяснялся в любви? Ретроспективно нахожу причин много. Во-первых, с определенного возраста перестал верить в ее существование. Дальше не искал ее, легко находя ее суррогат. Когда встретил тебя, подумал о семье, не анализируя моих чувств. И только новая обстановка и длительная разлука помогли мне разобраться в наименовании моих чувств к тебе. Да, родная, люблю тебя как женщину, люблю как мать своего ребенка, как друга и как человека. Хорошо, если после благополучного исхода этих мрачных дней в нашей жизни и истории нашей Родины мне не придется раскаиваться в своей откровенности.

Целую крепко тебя и сына. Твой Сема.


...Золотую свадьбу супруги Гиршовичи справили в 1991 году в окружении двух сыновей, пятерых внуков и одной правнучки. Рахили Иосифовны не стало через год. А еще через три ее душа навечно соединилась на небесах с душой любящего и горячо любимого мужа.


Письма печатаются с сокращениями. Орфография, пунктуация и стиль автора сохранены.



    Партнеры