Грешная любовь

Ирина Линдт: “Понимаю, что Золотухин мне не пара”

15 апреля 2005 в 00:00, просмотров: 256

— Когда любишь, не ощущаешь греха. Нет любви — вот это абсолютный грех. Когда любовь есть, все кажется разумным, правильным. А то, что говорят другие... Что ж, это мой крест — за все в жизни надо расплачиваться.

Ей — 31, ему — 63. По нынешним временам обычная история. Четыре месяца назад у них родился сын — логичное ее продолжение. Он женат, она вне закона — и такое бывает. Он — Валерий Золотухин...

...Она — Ирина Линдт, актриса Театра на Таганке. Молодая, красивая, талантливая. Блондинка, ставшая для Золотухина роковой. Его муза. Кто она: очередная жертва знаменитого ловеласа или коварная хищница, мечтающая разрушить многолетний брак маститого актера?

Попробуем разобраться.


— Ира, вы счастливы?

— Да. С рождением сына у меня наступила полная эйфория. Высшего счастья, чем родить ребенка от любимого мужчины, для женщины быть не может.

— Не смущает, что любимый мужчина вдвое старше вас?

— Ну и что — в театре вообще нет возраста, все называют друг друга исключительно по имени. А потом, знаете, как говорят: запретный плод сладок. И чем больше препятствий, тем тяжелее и интереснее за него бороться.

— А это была борьба?

— С собой. Только с собой.

— Ладно, один минус Золотухина — возраст. Второй — человек женат.

— Это скорее первый минус. Именно поэтому я ничего не хотела. Переживала, плакала даже. Думала: ну все не так в жизни получается. Конечно, в девичьих грезах не таким я себе представляла своего возлюбленного.

— Грешная любовь. Как считаете, ваши отношения можно так назвать?

— Со стороны по-другому их не назовешь. Конечно, корила себя, думала: так нельзя...

— И чем тогда, шесть лет назад, себя оправдывали?

— Что со мной такого ни разу не было, что мне уже 25 лет...

— Уже?!

— Для женщины — это да, возраст. Первая любовь в 25 — мягко говоря, поздновато. Нет, я понимаю, что все это звучит так глупо, и не кажется оправданием... Но знаете, я до сих пор не могу ответить на вопрос: что такое любовь. Дар божий или искушение, от которого подчас нужно отказаться...

— Вы не сумели?

— Не сумела.

* * *

В 25 у Иры случилась не только первая любовь. В 25 у нее произошло второе рождение. Тогда же, шесть лет назад, во время репетиций спектакля “Хроники” Шекспира”, красавица-актриса сорвалась с 3-метровой металлической конструкции. Компрессионный перелом позвоночника, перелом лопатки, сильнейшее сотрясение мозга, рваные раны головы, вывих ключицы, разрыв плечевых связок, многочисленные ушибы — диагноз врачей “Склифа” звучал ужасающе. Та трагедия, говорит сейчас Ира, и расставила окончательно все точки над “i”.

— Он приезжал каждый день, — голос Ирины дрожит. — Два месяца подряд. Тогда он еще выпивал. И отдых для него заключался в том, чтобы на ночь просто выпить и поспать. Так вот: он приезжал ко мне в больницу, доставал большую банку джин-тоника, залпом ее выпивал и ложился спать прямо на полу. Врачи ничего ему не говорили, — только заглядывали в палату, пожимали плечами и выходили прочь.

Но это так, к слову...



“Когда увидела его, страшно разочаровалась”

— Ира, вы ведь не москвичка?

— Нет, я родилась в Алма-Ате. Год отучилась в местном университете на факультете журналистики. А в 1992 году поехала в Москву, поступила в театральный. Уже с 4-го курса меня взяли в Театр на Таганке.

— Попробую угадать: первое впечатление от театра — игра Золотухина? Сейчас станете рассказывать, что влюбились в него, когда увидели на сцене?

— Не угадали: я даже не знала, как он выглядит.

— Вот это новость! Хотите сказать, в детстве не смотрели “Бумбараш” и “Чародеи”?

— Дело в том, что у меня в детстве было очень плохое зрение, и родители не позволяли мне смотреть телевизор. Конечно, я знала, что в театре есть такой актер Золотухин, но, честное слово, не помнила, как он выглядит... Первая моя работа — “Подросток” по Достоевскому. Мне досталась роль Лизы, а Версилова поочередно должны были играть Золотухин и Дальвин Щербаков. Я, конечно, в полной уверенности, что репетирую с первым составом: артист мне безумно понравился, играл великолепно. А потом, спустя какое-то время, иду по коридору и натыкаюсь на невысокого худощавого человека. И тут меня осеняет: Золотухин-то, оказывается, вот этот. Ну что сказать: дикое разочарование. Тот — красивый, благородный, с аристократической внешностью, с шикарным голосом. А этот весь какой-то неказистый, да к тому же еще и гнусавый. Подумала тогда: вот ведь как — чуть ли не единственный известный на весь театр артист, и такой.

— И чем же “такой” молодую-красивую завоевал?

— Ничего особенного он не делал. Абсолютно стандартный набор: дернуть за косичку, как-нибудь пошутить, ущипнуть. Поначалу даже раздражал своим вниманием. Казалось, ну что такое: как не стыдно, вроде взрослый дядечка, должен солидно себя вести. Хотя для театра такое поведение в порядке вещей, какие-то определенные знаки внимания оказывали многие. А почему получилось именно так, как получилось... Понимаете, если бы мы знали, откуда берется любовь, то, наверное, жили бы гораздо лучше. Выбирали бы себе спутников, каких хотели. О, будет у меня такой: молодой, красивый, богатый. Но так же не бывает. Кто-то где-то все-таки это решает за нас. Мне и в голову не могло прийти, что полюблю такого человека...

15 апреля 1998 года, гастроли в Донецке. Сегодня Ире исполняется 24 года, завтра — день рождения Ивана Бортника. В номере-люксе Золотухина гуляет вся труппа. В разгар веселья Ира взяла в руки гитару, спела посвящение Бортнику. Когда голос ее стих, разгоряченный именинник вдруг подскочил, взмахнул руками, разбил люстру и, не обращая внимания на осколки, бросился целовать Ире колени.

— У тебя гитара-то есть? — спросил Золотухин, когда страсти немного поулеглись.

— Нет, — ответила она.

— Ну так надо купить.

Прошло время, тот разговор стерся из памяти. Перед очередной репетицией Ира зашла в свою гримерку — на столе лежит письмо. “Ангелу моему, Ирочке”, — она прочитала и улыбнулась: вот шутники. Как раз тогда они репетировали сцену из “Братьев Карамазовых”, где Федор Павлович конвертик с тремя тысячами рублей перевязывает ленточкой и подписывает “Ангелу моему, Грушеньке”. Когда Ира вскрыла конверт, на стол высыпались три сторублевые купюры (до кризиса это были весьма приличные деньги. — Авт.) и сложенная вчетверо записка. “Ирина Викторовна, — тон изложенного был нарочито официальным, — я оставляю вам триста рублей. Вы пойдете с Шуляковским (артист Театра на Таганке. — Авт.) в магазин и купите себе гитару. Долг вернете с первого гонорара, заработанного с помощью купленного инструмента”. Догадаться, кто был автором послания, не составляло труда.

— Первая мысль: от чужого человека деньги брать как-то неловко, — рассказывает Ирина. — А потом подумала: в такую игру можно и поиграть. Встречаемся, спрашивает: “Ну что, гитару-то купили?” “Да”, — говорю. Мне показалось, он не ожидал такого ответа, логичнее было бы сказать нет и вернуть деньги. Но видно было, что страшно обрадовался. “Вот это, — говорит, — по-нашему”.



“Любовница” — дурацкое слово”

— Говорят, из двух любящих один любит, а другой позволяет себя любить. Вы позволяли?

— Наоборот — всячески старалась избежать близких отношений. Почему? Ну начнем с того, что он мне не пара. Человек, который старше меня на 30 лет, плюс ко всему прочему женат. Да и чисто творчески: что бы я ни делала, все будут говорить: это он. Кстати, до сих пор так и говорят. В Японию меня пригласили работать — ну, это Золотухин. Можно подумать, Судзуки (знаменитый японский режиссер. — Авт.) знает, кто такой Золотухин. Или англичане меня в мюзикл взяли. Ну, в общем, Золотухин за меня поет, за меня танцует, за меня играет. Я это понимала прекрасно, поэтому и сопротивлялась как могла. Когда он признался мне в любви, я даже выругалась про себя. Стала всячески избегать с ним встреч, старалась не попадаться на глаза, бегала от него по коридорам. Но...

— В театре вы скрывали свои отношения?

— В театре скрыть ничего невозможно. Как он за мной ухаживал, видели все. Например, едем мы с гастролей, они там выпили. Вот он приходит в наше купе, погладит меня по голове, ляжет на багажную полку и там спит. И как это можно скрыть? А потом, ни для кого не секрет: Валерий Сергеевич — человек любвеобильный. Сколько у него было театральных романов — там уже все привыкли.

— Вас не смущал извечный в таких ситуациях шепоток за спиной?

— Ой, если на всех обращать внимание... Наверное, кто-то чего-то говорил — мне не докладывали. Как обычно трактуют подобные отношения в театре, я думаю, вам объяснять не надо: ну вроде как молодая пришла, надо срочно с народным артистом закрутить. На самом деле так думать — глупо. Если уж крутить ради ролей, нужно крутить с главным режиссером. Когда я только пришла в театр, уже на третий день, проходя по коридору, услышала: “Что это за блядь и кому она дает? Как она очутилась в нашем театре?” Вот тогда был шок. А что говорили потом — все равно. Я изначально была защищена. Его личностью. Гораздо важнее для меня было то, что думают близкие — мама, папа.

— А они были целиком и полностью “за”?

— Мама тоже непросто отнеслась. После нескольких скандальных публикаций сильно переживала. Как-то раз к ней пришла соседка-армянка, держа в руках журнал с нашей фотографией. Мама в очередной раз испугалась, а та ей: “Ай, Люда, да ты что? Смотри, какая красавица на фотографии получилась. Я бы гордилась, если бы про мою дочку написали, что она любовница такого известного человека”.

— И вас не коробит слово “любовница”?

— Дурацкое слово.

— Но вы сами его произнесли.

— Нет, мы не любовники. Какие там любовники, если уже сын есть. И не супруги. Ни то, ни другое не подходит. Я бы назвала наши отношения — гражданский брак.

— Тот — официальный, ваш — гражданский. Не хотели бы поменяться местами?

— А зачем? Это ничего не меняет.

— За эти годы шла речь о том, чтобы Золотухин ушел из семьи?

— Никогда я такого не говорила и никогда о таком не попрошу.

— Ну почему же: женское счастье — был бы милый рядом. Разве не так?

— Нет, я бы этого не хотела. Если мужчина легко уходит из семьи, он точно так же уйдет и от тебя. Скорее наоборот — это показатель ненадежности.

— А он вам нужен такой надежный, но в другой семье?

— Но вы же не знаете наших отношений! Меня силком никто не держит! Если бы меня что-то не устраивало, то, наверное, я бы с ним не была! А вдаваться в подробности той, другой семьи... Я этого не знаю и знать не хочу! Я не хочу знать, какой он там где-то, я знаю его таким, какой он есть со мной!



“Я виновата перед его супругой”

— Валерий Сергеевич не рассказывает про ту свою семью: про жену Тамару, про сына?

— А я и слушать не буду. Это нетактично.

— А вы общались с Тамарой?

Мы с ней виделись. Как она ко мне относится? Спросите у нее. Вы задаете бестактные вопросы.

— Если мы с вами об этом говорим, то в самих вопросах ничего бестактного нет. Может, в ваших предполагаемых ответах заключена бестактность?

— Может быть. Но никого, кроме меня, его и еще двух-трех человек, это не касается. Никаких отношений у меня с Тамарой нет и быть не может. Более того, я никогда не звоню Золотухину на домашний — только на мобильный. Чтобы лишний раз никого не травмировать. Живут они вместе, ну и хорошо — пускай себе живут. Сами прикиньте: за долгие годы люди становятся близкими друг другу, они становятся родными, и там любовь совершенно другого качества.

— Для Валерия Сергеевича ваша беременность стала неожиданностью? Если да, то приятной или не очень?

— До рождения ребенка он три года не пил. Чтобы если вдруг, то все было в порядке. Специально мы ничего не планировали, но знали: если что-то получится, ребенок будет.

— Как сын Золотухина отнесся к появлению братика?

— Валерий Сергеевич сам подошел к нему и сказал: “Сережа, у Ирины будет ребенок”. И тот ответил: “Молодец, папа”. Просто там умные люди, все всё прекрасно понимают.

— Умные, говорите. А вам не жалко Тамару?

— Жалко. Но с другой стороны...

— Себя жальче?

— Может, и так. “Жалко” — не то слово. Жалко, что в нашей ситуации невозможно, чтобы всем было хорошо. Золотухин не хочет обижать никого, но, к сожалению, полной идиллии в таких случаях не бывает.

— Чувствуете себя виноватой перед его супругой?

— Где-то подсознательно, может, это и сидит. Но я же вам говорила: когда любишь, греха не ощущаешь... Знаете, на месте Тамары я была бы согласна на подобные отношения с таким человеком. Даже если бы у него на стороне случались романы. Жизнь есть жизнь. Я тоже раньше мечтала, чтобы один раз и навсегда. Но, к сожалению, идеала не бывает. Поэтому то, что они вместе, несмотря ни на что, — достойно только уважения.

— Жириновский, кажется, предлагал узаконить многоженство. Может, в вашей ситуации это стало бы выходом?

— При чем тут многоженство? Что, у всех мужчин сейчас по одной жене и больше никого нет? Мы же с вами знаем, что это не так.

— Валерий Сергеевич — человек возрастной да к тому же женатый. Какое будущее ждет вас, как думаете?

— Я не думаю о будущем. Зачем о нем думать, кто знает, что с нами будет завтра.

— Ну, например, планируете выйти замуж? За молодого, свободного?

— Я не строю планов уже давно, начиная с травмы. Знаете, как говорят: хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах. Молодой, свободный... Разве это гарантия долгих отношений? Вот, допустим, вы мне нравитесь, вы мне подходите — давайте завтра поженимся. Все у нас будет прекрасно, у нас будет семья. А через два года: у вас одни интересы, у меня — другие, и мы расстаемся. И что? С кем тогда останется ребенок, где у него будет отец? То есть разницы никакой. Вот сестра моя. У нее был молодой и красивый парень. Все — теперь он живет в Кишиневе, раз в год на день рождения дочки звонит, поздравляет. А насчет того, что Золотухин несвободный... Золотухин свободный! Он делает все, что хочет! И границы своей свободы определяет только сам. Ну а я... Видно, судьба такая.



* * *

Мы уже прощались с Ириной, когда она сказала: “Знаете, у нас с Валерием Сергеевичем есть такая игра. В общей тетради мы поочередно оставляем записи. В стихах. Когда-то у него спросили: есть ли в театре молодые актеры, которые пишут стихи? Нужно было для составления какого-то сборника. Он ко мне: “А вы не пишете?” “Пишу”, — говорю. “Ну приносите посмотреть”. Принесла несколько листиков, он прочитал, говорит: “Ой, как хорошо”. С тех пор у нас традиция: он пишет первую строчку, а я продолжаю”.

Вот одна из записей той тетради:

Боль... какая странная боль…

Жизнь... иль всего только роль…

Ложь... в оправе слов золотых...

Страсть... сильней, чем совесть и стыд…

Страх... сводящий чувства на нет...

Бог... сулящий правду и свет...

Грех... такой... как будто чужой...

Власть... над чьей-то слабой душой...

Зло... что так безжалостно бьет...

Смех... лишенный радостных нот...

Миг... разнесший все в пух и прах...

Бред... тонувший в пьяных слезах...

Сон... мне предсказавший беду...

Он... меня водивший в аду...

Да... в котором правды на грош...

Нет... что не произнесешь

Боль... Жизнь... Ложь... Страсть...

Страх... Бог... Грех... Власть...

Зло... Смех... Миг... Бред...

Сон... Он... Да?.. Нет?..

Если стихи — это слепок чувств, именно они скажут обо всем. Других слов и не требуется.





    Партнеры