“Xочу умереть на свободе”

Ветеран-убийца мечтает об амнистии как о манне небесной

22 апреля 2005 в 00:00, просмотров: 268

Прямо скажем, поскупились на этот раз на амнистию наши парламентарии. Решили, что раз приурочена она ко Дню Победы, то и на свободу должны выйти только ветераны, узники концлагерей, блокадники и труженики тыла. Сидят они за тяжкие и особо тяжкие преступления — “по мелочи” таких стариков уже давно не сажают.

Вот и 79-летний осужденный Николай Шевцов мотает срок по самой страшной статье Уголовного кодекса. Он убил того, кого сам и породил, — собственного сына. А в придачу — сестру своей жены...

Не представляет сейчас пулеметчик Великой Отечественной Шевцов лучшего подарка ко Дню Победы, чем свобода. Она нужна ему как воздух — чтобы спокойно умереть на российской земле, за которую 60 лет назад, в 1945-м, он пролил кровь. С Николаем Гордеевичем в брянской колонии особого режима встретился корреспондент “МК”.


Брянская колония особого режима №2 — образцово-показательная. Колючая проволока — последнего поколения. Глаза офицеров в высшей степени профессионально шарят по сторонам. Здешних рецидивистов перед приездом журналиста явно хорошенько проинструктировали — у них такие лица, как будто они сами попросили тут политического убежища.

Человек с воли, попав сюда, чувствует себя как Гулливер в царстве лилипутов — кроме стен, все здесь ужасно низкое, узкое, сжатое. Замечательное место для измельчения людской породы.

Осужденного Николая Шевцова перевели в “двушку” с другой брянской зоны месяц назад — из-за традиционного паводкового подтопления тюремных бараков. И еще потому, что как раз на территории “двушки” находится областная больница для заключенных.

Николаю Гордеевичу 79 лет. Его сердце того и гляди остановится, несмотря на бесконечные уколы, корвалол и нитроглицерин. Внутричерепное давление вот-вот расколет голову. Стоит съесть какую-нибудь тяжелую пищу — грудь сразу же обхватывает болевая петля.

Вдобавок ко всем болячкам Шевцову тесно в тщедушном тюремном мирке, как Демону на полотне Врубеля. В его воспаленной душе постоянно кипит тяжелая работа. Вот уже 3,5 года прошло, как он застрелил из охотничьего ружья родного сына и свояченицу, а память никак не может переварить это событие, законсервировать и сдать в утиль. Да и вряд ли когда-нибудь сможет.

Догонялки с войной

Лихо стрелять Николай Гордеевич научился на фронте. Хоть и пробыл там совсем недолго.

18-летнего брянского колхозника Колю Шевцова призвали в Советскую Армию осенью 1943-го. Фронт уже отодвинули на запад, к Днепру, и отправлять в пекло необстрелянных юнцов не было особой надобности. Шевцова со сверстниками перебросили в уральский городок Чебаркуль — учиться военному ремеслу в запасном полку.

Война бегала от Николая Гордеевича как черт от ладана. Несколько раз их полк должны были бросить на передовую, но все как-то не складывалось. Только в апреле 45-го он попал в освобожденную уже Латвию на работы по разборке знаменитого “детского” концлагеря Саласпилса. Немцы, заметая следы, уничтожили не только всех узников, но и обслуживающий персонал. Советским солдатам в целях воспитания ненависти к врагу демонстрировали трофейные киносъемки фашистских зверств.

— Помню, показали нам одну пленку, — Николай Гордеевич говорит на труднопередаваемой смеси русского, белорусского и украинского. — Мать, тощая, как смерть, прижимает к себе мертвого мальчишечку лет трех. А рядом в какой-то коробке крохотное его сердечко все трепыхается...

Через месяц была Победа. Но войну он все-таки догнал — в Манчжурии. 3 августа их полк прибыл туда сражаться с японскими империалистами, а 10-го медсанбат нашел контуженного и посеченного осколками пулеметчика Шевцова рядом с оплавившимся “Максимом”. Так война для Николая Гордеевича закончилась. От нее остались ему только постоянные головные боли и обрывки воспоминаний: огонь с дымом (“Горели там и земля, и небо — так поработали наши “катюши”!”) да перекошенные лица не желавших сдаваться японцев, вскрывающих себе животы, как консервные банки.

Хлеб и капуста

Много бед и лишений выпало на долю Николая Гордеевича Шевцова. Все детство и юность — один сплошной голод. В 1933 году их деревню на Брянщине выкосило подчистую — семья уцелела только потому, что отец увез жену и детей на заработки в райцентр.

Впрочем, и во время войны было не лучше. В запасном полку в Чебаркуле дневной рацион рядового состоял из крохи хлеба да подгнившей капусты:

— Вы не поверите: весил я в то время 33 килограмма! Идешь — и качаешься на ветру...

Как причудливо иногда повторяется жизнь: сейчас, в больнице для заключенных, на столе Николая Гордеевича все тот же черный хлеб и водянистая капустная баланда. Посылки ему не присылают. Шеститысячная пенсия почти полностью уходит на оплату содержания в зоне, а положенная ветерану войны 25-процентная “гарантийка” (гарантированная часть заработка заключенного-“льготника”, которая должна оставаться ему самому) — на лекарства.

У Николая Гордеевича не осталось ничего. До тюрьмы был у него и крепкий дом в селе Плоцкое Стародубского района Брянской области, и хозяйство: корова, свиньи, куры. После суда он отписал дарственную на дом дочери, живностью расплатился за нанесенный им моральный вред с вдовой погибшего сына. Даже фронтовые медали — Жукова и “За победу над Японией” — потеряны навсегда...

Отцы и дети

Много бед пережил Николай Гордеевич. Но никогда не думал, что самые изощренные обиды придется ему терпеть от родного сына.

В первый раз Шевцов женился вскоре после демобилизации, в 1947 году. На шестнадцатый год совместной жизни его жена, интеллигентная и образованная сельская учительница Лизавета, померла от сердечной болезни, оставив его с двумя детьми. Вскоре одинокий вдовец сошелся с грубоватой дояркой Антониной, которая тут же люто возненавидела “интеллигентское отродье” — пасынка с падчерицей.

С бессловесной покорностью, как старик из сказки про Морозко, Николай Гордеевич развез подросших детей по дядькам-теткам: сына — к своей сестре на Украину, дочку — к свояченице по первой жене во Владикавказ. И нарожал новых — тоже мальчика и девочку. Сам не заметил Николай Гордеевич, как бойкий этот мальчонка, названный в честь отца Коленькой, превратился в чудовище.

Да и нельзя сказать, чтоб отец с сыном уж как-то особенно не ладили. Пока была жива мать, Коля часто приезжал из райцентра к родителям, помогал по хозяйству, ходил с отцом на охоту. Но после смерти старухи в 2000 году его отношение к отцу резко изменилось.

— Не знаю я, чего ему от меня уже надо было, — Николай Гордеевич затравленно озирается по сторонам, словно сын может его услышать с того света. — С каждой пенсии 500 рублей ему отсылал. С друзьями на охоту приедет — я им и выпивки, и сальца, и яичек...

А Коля всю свою сыновнюю благодарность вкладывал в пинки и зуботычины — колотил отца что есть мочи, вытряхивал стариковскую душу. Однажды завалился в хату пьяный, больно ткнул пальцем в худую отцовскую грудь: “Смотрел вчера, батя, по телевизору “Тараса Бульбу”? Там отец сына убивает — а тут я тебя убью!” — “За что же, сынок?” — только и сумел промямлить дед.

За что? А за дом, за сальце, за яички. После материной смерти закрались в Колину душу ядовитые сомнения. А ну как отец не ему дом отпишет? У него ж еще двое детей от учительницы живут где-то. Да и сам батька шастает зачем-то к бабе Нюре, вдове-соседке. Еще, чего доброго, жениться надумает... А тут и тетка Акулина, сестра матери, зудит и зудит на ухо: “Ты ж никудышный, пьяница. Вот женится старик на Нюрке, помрет — ей и дом уйдет вместе с курями-свиньями. Останемся мы с тобой при бобах!”

— Это из-за нее, из-за свояченицы, и “закрыли” меня, — тихо жалуется Николай Гордеевич. — Если б я в нее не стрельнул, отпустили бы подобру-поздорову...

Есть еще порох в пороховницах...

Новый, 2002 год два одиночества — Николай Гордеевич с бабой Нюрой — решили отмечать вместе. В канун праздника, 26 декабря, он срубил елку, принес к ней наряжать и остался попить чайку.

Вдруг в дом ворвался сын Коля — пьяный и разъяренный. Схватил отца за шиворот и поволок его, босого, к своей хате: “Сколько я тебе говорить буду: чтоб духу твоего у нее не было!”

В доме было все разворочено, замки сломаны, мебель разбросана. Коля наградил отца парой тычков в лицо и пообещал тут же разобраться с бабой Нюрой.

Он еще бесновался во дворе, выкрикивая что-то непотребное, а Николай Гордеевич уже зарядил охотничье ружье, вышел на крыльцо и уверенно всадил дробь сыну в грудь с полутора метров. Тот даже пикнуть не успел — только удивленно вскинул на отца глаза и завалился набок...

Потом у него во дворе ходили какие-то люди, сбежавшиеся на звук выстрела. Пришел председатель сельхозкооператива, забрал у Николая Гордеевича два охотничьих ружья — его и сына. Старик неподвижно сидел на ступеньке крыльца, отрешенно уставившись перед собой.

Пришла и Акулина, свояченица. Увидала мертвого племянника, обомлела и заревела белугой, склонившись над трупом: “Ой, Коленька! Что ж случилось-то! Ведь говорила я тебе, давно надо было грохнуть батьку!”

От этих слов Николай Гордеевич вышел из оцепенения. Поднялся с крыльца, откопал среди барахла не замеченную председателем третью двустволку, вставил патроны и два раза выстрелил в Акулину. Накинул тулуп и поплелся пешком в райцентр — сдаваться. Милиция задержала старика на полдороге.

На суде ему дали 8 лет за двойное убийство — минимум, предусмотренный статьей 105 ч. 2 УК РФ. Потом в уголовном законодательстве произошли какие-то изменения, и срок скостили еще на два года. В будущем сентябре как раз подойдет время условно-досрочного освобождения, а тут — амнистия...

Вдвоем помирать веселее

В палате больницы для заключенных, где большую часть времени содержится Николай Гордеевич, повсюду расставлены иконы. Христос, Богородица, Николай-угодник. Шевцов утверждает, что веровал в Бога всегда — и в голодные тридцатые, и на войне, и здесь, в колонии.

— Молитв у меня много, — говорит Николай Гордеевич. — Вот на фронте мы знаешь как молились? “Господи-мамочки-папочки! Сделай так, чтоб живой остался!”

В колонии заняться старику особенно нечем. Ни работать, ни читать, ни смотреть телевизор он не может: один глаз совсем не видит, второй — очень дальнозоркий. Вот и читает Николай Гордеевич здешним рецидивистам проповеди, рассказывает им о милосердии и покорности.

Это в нашем свободном мире обидеть старика — плевое дело. За решеткой и уголовники, и офицеры относятся к ветерану с трепетом. Скажет он: “Сынки, что же вы брешетесь?” — они прекратят. Попросит не курить в помещении — выйдут.

— Здесь-то, в больнице, поспокойней. А то на зоне шмон каждый день. Надо собирать все пожитки вместе с матрацем и выходить из барака. Я поначалу-то вместе со всеми выходил, а однажды говорю отрядному: “Что хотите со мной делайте — а не могу я”. А он: “Ладно, дедушка, оставайся, мы и так все посмотрим”.

А вообще, плохо здесь Николаю Гордеевичу. Очень боится он помереть в неволе. Поэтому и пишет “помиловки” (просьбы о помиловании). И брянскому депутату Шандыбину писал, и “Володимиру Володимировичу” Путину. Вслед за третьей “помиловкой” пришло письмо от дочки — той самой, которую он когда-то отвез к тетке во Владикавказ: “Ко мне тут недавно приходили из комиссии по помилованию, спрашивали: “Примешь отца?” Папочка! Что у них за глупые вопросы такие? Мы все тебя ждем здесь — и внуки твои, и правнуки. Я сама за тобой приеду, только бы тебя скорей освободили!”

Николай Гордеевич и верит ей, и не верит:

— Дочка у меня очень хорошая. Но мысли у меня в голове теперь уже всякие бродят. Я, наверно, им мешать там буду. Тогда, наверное, к сыну (тоже от первого брака. — Авт.) поеду на Украину. Он, если я долго не пишу, сразу телеграмму строчит: “Отец, отзовись. Как ты? Ничего не случилось?”

Одно Николай Гордеевич решил точно: в родную брянскую деревню он не вернется. Никого у него там не осталось. Баба Нюра писала ему сначала, приезжала даже. А намедни и от нее пришла грустная весточка: “Тут невестка твоя ко мне приходила, говорит, если не отстану от тебя, то света белого не увижу. Прости меня, Коля, но не могу я ждать больше. Ко мне сосед сватается — так я выйду за него. Все вдвоем помирать веселее...”

Прощаясь, интересуюсь у Николая Гордеевича, как он собирается праздновать 60-летие Победы.

— Милый ты мой! — тяжело вздыхает он. — Здесь-то какие праздники? А по амнистии выпустят меня только к июню. Поеду во Владикавказ к дочке — какая-никакая, а все ж Россия. Поживу там, сколько Бог даст, и помру спокойно. Вот и будет для меня праздник...


Справка МК:

Под амнистию, в соответствии с решением Госдумы, подпадут осужденные и находящиеся в местах лишения свободы ветераны Великой Отечественной войны, бывшие узники концлагерей, гетто, других мест принудительного содержания, созданных нацистской Германией и ее союзниками в период Второй мировой войны. Все они будут освобождены от “наказания в виде лишения свободы”. Кроме того, предлагается освободить от наказания “условно осужденных, осужденных, отбывание наказания которым отсрочено, а также осужденных к наказаниям, не связанным с лишением свободы”.

Под амнистию подпадет всего порядка 200 человек.

Сейчас в местах лишения свободы находятся 55 участников Великой Отечественной войны, 112 тружеников тыла, около 30 жителей блокадного Ленинграда, около 20 узников фашистских лагерей и 10 человек, пострадавших от контузии в период Великой Отечественной войны.



Партнеры