Любимый папа Винни-Пуха

Федор ХИТРУК: “Мы старались не думать о смерти, гоготали по любому поводу”

7 мая 2005 в 00:00, просмотров: 250

Работы этого легендарного режиссера следовало бы включить в обязательную школьную программу. Первоклашек знакомить с “Топтыжкой”, “Винни-Пухом” и “Каникулами Бонифация”, ребятам постарше показывать “Человека в рамке”, “Историю одного преступления”, “Остров”... Хотя мультипликация и так всегда отличалась от скучных школьных учебников тем, что “изучать” ее детишки готовы добровольно и без напоминаний взрослых.

Федор Савельевич Хитрук... Отыщите человека, который не видел его мультфильмов. Давно уже он не снимает кино сам, но до сих пор ведет занятия в своей мастерской, и каждую неделю к нему домой наведываются студенты — послушать лекции и показать свои работы.

В чем секрет его потрясающего жизнелюбия и оптимизма? Может, все дело в том, что родился Хитрук в праздник — 1 Мая? В этом году великому режиссеру исполнилось 88 лет.

Аниматоры — это маленькие боги

— Федор Савельевич, помните первую самостоятельную сцену?

— Я испытал счастье, когда первый раз в “Дяде Степе” сделал сцену и ее пустили в картину. Даже момент моей влюбленности не идет в сравнение с этим. Это такое чудо! Потом к нему привыкаешь, к сожалению. В моей сцене дворник в больших валенках на тоненьких ножках подметал двор. “Ох-ох-ох!” — говорил он, и это был весь его текст. Я репетировал в коридоре, потому что в комнате это бы мешало всем — все время охал.

Месяц я делал эту сцену, потом ее сфазовали и пригласили меня в просмотровый зал. Я пришел, сел. Жду-жду, а там все показывают чужие сцены, мне неинтересные. И так я прозевал свою сцену. Случайно увидел, что какой-то мужичок тихонько подметает двор (просмотр шел без звука). И ходит один, без меня!!! Я даже не сразу понял, что это моя сцена. Почему-то потом в фильме ее я не увидел, хотя меня немножко похвалили.

Все-таки аниматоры — это маленькие боги, они создают образ и вдыхают в него жизнь.

— Скажите, а ваши родители имели отношение к искусству?

— Мама была домашней хозяйкой, а папа слесарем, по натуре — политический революционер. Интересно, что мама в анкетах писала “не работаю”, хотя уж кто больше работал, чем она. Обшивала нас, кормила...

— Вы как-то рассказывали, что мечтали стать дирижером. Вы занимались в детстве музыкой?

— Нет, но очень хотел. Помню, нарисовал себе на столе клавиатуру, клавиши с бекарами и диезами, достал самоучитель и на столе выучил начало “Лунной сонаты”. Первый раз, когда дорвался до рояля, сыграл несколько тактов. И на том все кончилось. Но слух у меня хороший, и я очень люблю музыку. Раньше была радиостанция, по которой транслировали спектакли из Большого театра: “Кармен”, “Пиковую даму”, “Риголетто”… — я слушал их по нескольку раз. Так что какое-то образование я получил по радио.

— Мультипликацию до сих пор многие считают жанром несерьезным, детским. А у вас никогда не возникало желания уйти, например, в большое игровое кино или театр?

— Про игровое кино я не думал — чувствовал, что не готов к этому. А в театр — да. Слушаю пьесы Островского, и у меня руки чешутся поставить их все. “На всякого мудреца довольно простоты”, например, — видел много постановок, они все неправильно трактуют пьесу.

На литературную деятельность тоже тянет — хочется посочинять. Были бы способности... Но у меня не очень удачно сложилась карьера сценариста. По моим сценариям дважды снимали фильмы — “Сказка про трех лекарей” и три новеллы. Оба фильма получились неудачными, и мне стыдно за них.

— Почему вы ушли со студии после “Льва и Быка” в 1983 году? Был конфликт?

— Сам задаю себе этот вопрос, начинаю перебирать работы. Выдохся? Вроде нет. Тем не было, которые могли зажечь. Когда задумывал “Льва и Быка”, мне вспомнилось детство — как я страдал, читая эту книгу. И я делал кино с расчетом, что если так на меня подействовало, то тронет и других...

У меня были еще заготовки в ящике стола — готовые сценарии. Но, видимо, каждому выделяется какое-либо количество гормонов, после чего он выдыхается. Взять Маяковского — он умер, потому что ему показалось, что он выдыхается. Человеку творческого труда необходимо, чтобы на него молились, восхищались, поддерживали его.

И была причина еще очень серьезная — в то время я потерял свою жену, Марию Леонидовну. Это был самый жестокий переворот в моей жизни — без нее я не мог ничего делать, и тогда я перешел на преподавание.

— Ваша жена Мария Мотрук работала мультипликатором на ваших фильмах...

— Так получалось, что мои сцены чаще всего фазовала именно она (фазовка — изготовление промежуточных рисунков между двумя основными). Фазовочный цех был женским, где, конечно, обожали посплетничать. Когда меня вызывали в цех, все хихикали: “Хитрук, когда ты женишься на Мотрук?”. Меня это злило.

А потом мы с Марией Леонидовной поехали вместе в Ереван к режиссеру Атаманову — работать над “Волшебным ковром”. Точнее, приглашал Атаманов ее одну как первоклассного фазовщика. А меня взяли с собой два аниматора, сказав: “Ты здесь все бунтуешь, поехали с нами”. А в то время я, как все молодые, был горяч и постоянно выступал на студии, предлагая “взорвать это болото”. В Ереване мы прожили немногим больше года (с января 1940-го по май 1941-го), и потом еще больше сорока лет. Она была моим ассистентом.



Война, апокалипсис и макароны

— Сразу после вашего возвращения из Еревана началась война...

— Меня призвали в августе. Я не хочу об этом рассказывать... Я ненавижу всякую войну, особенно сейчас. Ее показывают по телевизору как шоу. Конечно, раньше были идеалы — освободительная, оборонительная война. Сейчас похоже больше на коллективное убийство. И вдвойне негодяи те, кто посылает людей на убийство.

— Во время войны студия продолжала работать?

— Когда началась война, мы с Дежкиным делали короткометражные сатирические фильмы — тогда вся студия бросилась на них. В нашем сценарии чудовище подрывало утес и само погибало под ним. Под утесом подразумевался Советский Союз. Слава богу, нам запретили делать такое кино, сказав, что Союз-утес не может упасть.

Мы дежурили на крыше студии, сбрасывали зажигательные бомбы. Бегали, прикрываясь листами железа, чтобы не попало в нас. Нам было указано бросать бомбы в чаны с водой — к счастью, мы так не делали, потому что от этого они как раз и взрывались. На самом деле надо было бросать в песок. Первая бомба попала в лабораторию и сожгла новую немецкую проявочную машину, которую мы только что распаковали.

— Я знаю, что вы отлично владеете немецким...

— В детстве я провел 2,5 года в Германии (с августа 1931 года). Я учился в художественно-ремесленном училище в Штутгарте. Во время войны однажды меня вызвали в штаб бригады и попросили перевести немецкую газету. Я бегло это сделал, и меня на шесть месяцев послали учиться на военного переводчика, приказав сдать обмундирование и табак. Табак я все-таки не сдал...

— Что особенно запомнилось в те годы?

— В самом начале войны я был свидетелем настоящего апокалипсиса. С крыши студии был виден Кремль, и однажды на фоне пожара в Замоскворечье я увидел: в воздухе плавало чудовище, освещенное снизу огнем. Взорвался аэростат, и его мотало из стороны в сторону, он не мог опуститься, горячий воздух поднимал его вверх. Никакому Босху такое и не снилось...

Мы старались не думать о смерти, гоготали по любому поводу. Помню, как однажды собралась рота на обед, и вдруг авианалет. Сначала летела рама (самолет-разведчик), а через несколько минут появлялись бомбардировщики. Люди попрятались, а лошади с полевой кухни так и остались стоять. Кого-то тогда убило, на мертвых старались не смотреть... А стали смеяться, потому что бомба попала в котел с макаронами, и ими было усеяно все поле.

— После возвращения с войны тяжело было начинать работать?

— Намного тяжелее, чем в первый раз. Я отвык держать в руках карандаш, забыл все, что делал. Когда я начинал, я был чист и пуст, еще ничего не умел. А тут уже появился гонор, а ничего не получалось. В фильме “Слон и Муравей” мне дали сцену на 6—8 секунд. Слон должен повиснуть над пропастью, а у меня он никак не мог взобраться туда и упасть. Меня спас Дежкин, который взял красный карандаш и прошелся им по моей сцене. Так я переломил себя, преодолел барьер, увидев сцену на экране. Правда, чувства восторга, как в первый раз, у меня больше не было.

Потом я уже брал не такие динамичные сцены, а актерские: жест, мимика, переживания — они мне давалось лучше.



Чем Пятачок не угодил Заходеру?

— Правда, что во время работы над “Винни-Пухом” у вас возникли серьезные разногласия с Борисом Заходером?

— Творческих разногласий не было. Я написал сценарий первого “Винни-Пуха”, и вдруг Заходер присылает письмо, что он протестует, с ним не посоветовались. Надо отдать должное его таланту, он великолепно перевел Милна, и я воспользовался его текстом. Он же придумал песенки к мультфильму.

Сначала Заходер смотрел мультфильм очень критически. Но потом, когда “Винни-Пух” уже приобрел популярность, Заходер стал приглашать своих знакомых на просмотры. Почему-то он особенно критиковал Пятачка, а мне кажется, что он получился очень удачным. В книге написано, что он был такой маленький, что мог пролезть в почтовый ящик. Как бы это выглядело на экране? И мы сделали его невесомым, он весь хрупкий и как будто держится на пуговице штанов.

Винни-Пух сначала у нас был мохнатый, и считаю, что он был лучше, но рисовать его было бы тяжелее — все эти сотни волосинок, и смета вышла бы дороже в 2—3 раза.

Я не хотел во всем придерживаться литературного оригинала. Например, у нас Винни-Пух не просто плюшевый медвежонок, набитый опилками, а философ и поэт. Конечно, у него очень формальная логика: “Кто может жужжать, как не пчела? А зачем на свете пчелы? Чтобы делать мед!”. Еще мы убрали мальчика Робина, чтобы не противопоставлять людей и животных...

— Как вы подбирали мультипликаторов на фильмы? Каждый из них должен был быть похожим на свой персонаж?

— Мультипликаторов я не подбирал специально — брал тех, которые были свободны на студии. В “Истории одного преступления” Наталья Богомолова делала Василия Васильевича — трудно ее представить мужчиной. Хотя, конечно, каждый из актеров (а мультипликатор — это актер) что-то вносил в персонаж свое — не высокий рост или кривоногость, конечно, а свой характер, своеобразие аниматора.

— Больная тема всех советских режиссеров, особенно заметных, — цензура. Вы с ней сталкивались?

— Конечно, сталкивался. Мне ничего не запретили, но поправки были серьезные в “Фильм, фильм, фильм” и особенно в “Человека в рамке” — заставили переделать конец, и картина многое потеряла. На худсовете мне сказали: “Ну что вы такой пессимистичный финал сделали?” Высказались даже мои милые режиссеры сестры Брумберг (тактика такая тогда была — закрывать и зарезать не от лица бюрократии из Госкино, а от лица своих же товарищей). Твердости отстоять фильм мне не хватило...

— Спорить было совсем бесполезно?

— Мало кто мог отстоять полностью свое кино. Юра Норштейн, например, был и остался идейным человеком. Когда ему, принимая “Сказку сказок”, дали 19 поправок, он мужественно и категорически отказался: “Или принимайте фильм, как есть, или запрещайте его”. Но нам удалось просунуть его в комитет по Ленинским премиям, и он получил Госпремию, а им пришлось принять его как лауреата...



Про кокетство и честность

— Федор Савельевич, вы, как знаток детских душ, наверняка знаете секреты детского кино...

— Это звучит несколько напыщенно, но, когда делаешь фильм для малышей, ты должен быть абсолютно честным, без какой-либо тени кокетства. Некоторые позволяют себе, например, сюсюканье — этого никогда не следует делать ни в жизни, ни в искусстве. Надо говорить своим языком. Честным был Маршак, когда писал свои стихи, Чуковский, Чарушин — он иллюстрировал сказки.

— Но вы согласны, что дети сейчас другие?

— Другими их воспитало то же самое кино. Те фантастические монстры, те сверхубойные лазерные пушки, тот страшный темп, та кровь, которая просачивается через триллеры, что они видят.

Я очень боюсь за тот возраст, когда дети воспринимают все на веру. Они начинают смотреть фильмы раньше, чем учатся ходить или разговаривать, и для них это не виртуальность, а жизнь, и она отлагается на их психике, сознании, на совести.

— Есть мнение, что для современных детей надо делать кино другое — более динамичное, зрелищное.

— Сейчас просто немодно растягивать кино. Но биологически дети 2000 года и дети 1900 года ничем не отличаются друг от друга: болеют теми же болезнями, капризничают одинаково, одинаково смеются. Что, изобрели радикально новый способ кормления младенцев? Как раньше грудью кормили, так и сейчас. Никто не говорит, что это вчерашний день.

Недавно показывали “Грибок-теремок” и другие чудные фильмы по сценариям Сутеева. “А гриб-то вырос!” — такие простенькие, но очень важные открытия были как сто лет назад важны, так и сейчас. И если об этом забудут и, задрав штаны, будут догонять американцев в освоении оборудования, когда компьютер делает 6 миллионов операций в секунду, — это импонирует, конечно, но ничего не прибавляет для понимания, что такое добро и зло.

— Федор Савельевич, вы преподаете режиссуру уже не один десяток лет. Что вы получаете от этого: удовольствие, кураж?..

— Преподавание — единственная ниточка, которая сейчас связывает меня с анимацией. В производстве я уже не участвую, а бросать дело, в котором варюсь 65 лет, для меня немыслимо. Через своих учеников, через их работы, через связь со студиями я все-таки участвую процессе. Конечно, самое главное — результат преподавательской деятельности, фильмы моих учеников.

И еще одно очень важное. Преподавая, я начинаю понимать какие-то вещи, которых раньше не понимал. Ведь недаром есть такая поговорка: “Первый раз объяснил — не поняли, второй раз — опять не поняли, третий раз — сам понял, они опять не поняли!”.

— Вы рассказывали, что вам постоянно дарят Винни-Пухов. Где же помещается коллекция?

— Мне дарили и львов после “Бонифация”, были и чудные стеклянные фигурки Винни-Пухов, много чего... Многих мы раздарили. А самый памятный подарок — всегда на моем столе: от Саши Татарского большой Винни-Пух, который прилетел ко мне на воздушных шариках на балкон в день моего 80-летия.

Еще Федор Савельевич много говорил о счастье. Истинное счастье “по Хитруку” — это никогда не поддаваться неприятностям и везде находить смешное. Даже просто отсутствие несчастья — уже счастье, которое надо ценить каждый день. Уже 20 лет Федор Савельевич счастлив с Галиной Николаевной — своей любящей женой и верным помощником во всех делах.





    Партнеры