Рыцарь с сундуком из “1001 ночи”

Поэт Александр Сенкевич: “Я хотел иметь детей от всех рас”

7 июня 2005 в 00:00, просмотров: 249

Он и сам обладает притягательной силой. Высокий, добрый, чрезвычайно общительный, он увлечет любого своими экзотическими рассказами о путешествиях в Индию и Непал. По его сценариям, навеянным Шамбалой, снимаются фильмы. В свои путешествия он ездил с друзьями — Юрием Сенкевичем, Святославом Бэлзой и Юрием Мамлеевым. Одна его книга вышла с благословения Индиры Ганди. Книга стихов выходила в Париже. Еще одна опубликована в Риге на двух языках.

Роман со стихами и Блаватской

— Саша, почему ты не торопился издавать стихи?

— Я не был засохшим вулканом. Какие-то тектонические процессы во мне происходили. Но я не торопился им подчиниться. Друзья подшучивали: “Ты хронофаг, пожиратель времени”. Да нет, я просто жил. Влюблялся, читал хорошие книги, общался с кем хотелось, ездил по родной стране.

— Арсений Тарковский благословил твои стихи, и они вышли в “Комсомолке”.

— Я тогда испытал счастье. Но стихов у меня было мало. Не люблю самооправданий! Потом вдруг осознал: я смертен. И времени осталось мало. И как только я это осознал — стал убыстрять ритм жизни: вставал в шесть, сразу под душ. После легкого чая — за работу. И не за столом, а в постоянном движении. Лучше сочиняется в ходьбе по саду, по лесу. Наверно, со стороны выгляжу и смешно, и странно. Как безумный гоняю слова, пока не отыщу самое точное. Тут, конечно, таится опасность — впасть в графоманию... Пока сочиняю, запоминаю наизусть. Варианты отбрасываю.

— Ты написал роман о великой путешественнице — “Семь тайн Елены Блаватской”. На мой взгляд, ты не очень церемонился с конкретными фактами из жизни знаменитой теософки.

— Хочу тебе, Наташа, признаться как на духу: ученый я почти никакой. По темпераменту не ученый! И потому буквально ломал себя через коленку, когда писал свои научные статьи. Я же работал в ИМЛИ рядом с гигантами — с Аверинцевым, с Меримановым, с Куделиным. Наблюдал за их творчеством с восхищением. Они настоящие мыслители, со своими системами... Зато в романе я был свободен от всех условностей — у меня возникали свои правила игры.

— И как же ты не убоялся заглянуть в частную, неведомую тебе жизнь Елены Блаватской?

— Я же бывал на юге Индии, в Адьяре, в Мадрасе, где она жила, где находилась штаб-квартира Теософского общества. Эта обстановка произвела на меня угнетающее впечатление, и мне Елену стало жалко. Масса журналов и книг давних лет хранились в подвалах, покрылись плесенью и никому не были нужны. В резиновых перчатках я перебирал эти материалы, вчитывался. И вот там почувствовал всем существом мощь русской культуры XIX века. Представь: монотонный звук дождя. Индийский муссон целый месяц изводит душу, и в одиночестве возникают какие-то видения. И под этот шепот и шорох вдруг появляется сначала махатма — учитель. Потом она, Елена, идет, слегка покачиваясь, в балахоне типа большого широкого дождевика.

— Ты, наверно, впадал в сон?

— Все всплывало в полусне. Но вдруг меня осенило: у нас с этой женщиной завязываются какие-то отношения. Ин-фер-нальные! Ее огромные синие глаза, безумно красивые, смотрят на меня из ночи, как две сияющие звезды... Преодолев наваждение, вдруг осознал: если начну писать о ней в дождливой Индии, меня просто увезут в тамошнюю психушку. И отложил свой роман о великой женщине XIX века до Москвы...

— Были какие-то свидетели твоих “общений” с гостями из прошлого?

— Появился однажды жук и присел вблизи. Три часа я чирикал авторучкой, а он все сидел. Но стоило мне подумать: “Да куда же ему деться, если дождик не перестает?” — он вдруг пропал. Исчез. Испарился. Подумалось мне тогда: а чего же она, талантливейшая женщина с синими глазами, сидела в Индии? Ведь тогда не было никаких прививок, а вокруг всякие заразные болезни. Сколько там кладбищ с европейцами! Сидела бы себе в России или в Европе г-жа Блаватская. Нет! Не терпелось ей уехать в любимую Индию. Моя любовь к Индии соединилась с этой великой русской женщиной.

— Елена действительно возбуждала в мужчинах страсть?

— Убежден! Есть женщины, для которых возраст ничего не значит. Мне рассказывал Ренэ Герра про Одоевцеву. Она признавалась: “Любого мужика соблазню, если захочу”. И когда Одоевцева его однажды поцеловала, огненный француз понял: русская женщина это сделать может.

Восточные тайны

— Саша, ты часто бываешь в окружении тоненьких, изящных индианок. В их маслиновых глазах — сама нежность и тайна. Испытывал соблазн?

— Соблазна в Москве достаточно. Индианками могу только восхищаться. Индия для меня — все же отдохновение от трудов моих. Но однажды что-то со мной произошло. Заброшенная деревня километрах в семидесяти от Наггара, где жили Рерихи. Снимаем сюжет в деревне для НТВ. Приглашают нас в дом, на второй этаж, где пылает очаг. Появляется молодая женщина с ребенком. Мадонна! Нас три мужика: режиссер, оператор и я. Мы рты разинули от изумления. Ей лет 17. Она кормит грудью ребенка. И глаза у нее такие синие, как у Блаватской. Ее муж выглядел нескладным, каким-то корявым стариком. И возник у меня тоже старинный и смешной порыв: надо ее украсть!

И вот эта юная красавица показала мне окрестности. Шла она босиком, ее ноги были изящны, словно она сошла на эту гористую местность из другого измерения. И я увидел себя со стороны в роли похитителя красавицы. Далеко бы я не ушел — сбросили бы меня в пропасть головой вниз. Горцы — все же горцы. Вот там, в горах, я понял: есть мир, куда нельзя входить. Им можно только наслаждаться, не сливаясь с ним. Иначе он тебя уничтожит, как в “Тамани” Лермонтова.

— Саша, гималайские маршруты опасны, особенно зимой.

— Часто ловлю себя на мысли: если не приеду туда хоть раз в году, то истомлюсь. Словно я сел на наркотик, брежу горами. Хочется оказаться рядом с небом, тянет постоять на краю пропасти, пройти по тропинкам Рерихов в Наггаре.

— Кто сейчас присматривает за домом Рерихов в Кулу?

— Алена, хранительница сокровищ. Ее туда направила Людмила Васильевна Шапошникова, вице-президент Международного фонда Рерихов. Она приехала из Москвы, но по рождению Алена — словачка. Сидит целыми днями за компьютером, наводит порядок в наследии, совершает духовный подвиг. В ее поступке — никакой корысти, только честное служение. В Индии очень уважают людей, несущих идею служения, скромно и жертвенно. И в одиночестве! И этот дух служения делает индусов великой нацией.

Любовный напиток

— Скажи, психоаналитик победил в тебе чувственника?

— Не люблю этого слова! Я живой человек, но в щелочки не подсматриваю за голенькими девочками. Не терплю порнуху.

— Поэты влюбчивы. Сенкевич тоже прошел через множество увлечений.

— Пощади, Наташа! Сейчас я больше эстетически воспринимаю новых спутниц. Знаешь, почему? Начитался о судьбах шахов и султанов. Ничего хорошего! Когда был молодым, несдержанным скакуном, мне нравились только восточные женщины. Белых просто не воспринимал. Первой моей женой стала кореянка. Моими возлюбленными были казашка, туркменка, узбечка, таджичка. Мною владел протест против национального снобизма. Меня захватила совершенно шизофреническая идея — иметь детей от всех рас. Один мой друг эту идею реализовал.

— И кто же это?

— Юрий Борев. У него очень красивые “разноплеменные” дети. На его 75-летие они съехались. Девочки особенно красивы. Он и сам красив... Конечно, о детях надо заботиться, не уподобляться же племенному быку! Юрий Борисович, я знаю, о своих детях заботится. У меня от первого брака дочь Катя, от второго брака — сын Сергей. Они — самое дорогое в моей жизни.

— Мне очень нравится твоя дочь Катя. В ней красота сочетается со вкусом и изяществом, с восточной нежностью.

— Катя добра не только ко мне, ее отцу. Но и к друзьям. К сожалению, безоглядную доброту надо ограничивать. Часто доброта создает для нее проблемы. Добро должно быть осмысленным.

— Какие успехи у твоего сына?

— Сережа окончил Московский архитектурный институт, работал, получал приличную зарплату. Но ему хотелось быстрой реализации своих проектов, и он пошел на меньшие деньги, лишь бы увидеть все уже построенным.

— Ты был легкомысленнее сына?

— Для многих оказалось полной неожиданностью, что я стал издавать серьезные книги. Они считали меня светским, неглупым, но пустым человеком. Таким бонвиваном.

— Может тебя свести с ума красивая женщина?

— Стараюсь разглядеть внутреннюю прелесть. К мраморно-прекрасным отношусь равнодушно. Странность моя мало кому понятна. Почему-то влюбляюсь в женщин, нуждающихся в моей помощи. Вижу страдания, духовные или физические, начинаю их уменьшать, и — могу влюбиться!

Если смог прекратить то, что мучает женщину, возникает внутреннее родство с ней. Размышляя над этой странностью, я сам над собой поиздевался: да ты альтруист-простак. А по-народному — наивный придурок.

— Дорогой Саша, никто из сотен моих знаменитых собеседников не предъявлял к себе такого безжалостного счета.

— Это правда. Я по натуре не бабник. Бабники только и мечтают завладеть натурой. Завоевателем красавиц я никогда не был.

— Когда влюбляешься, что с тобой происходит?

— Женщина становится для меня притягательной планетой, и я ее осваиваю.

— А что ты не можешь принять в женщине?

— Скупость. Сейчас во многих семьях имеют два кошелька.

— В бедной российской семье кошелек у хозяйки: она заботится о выживании семьи.

— Правильно, но она все равно имеет свой потайной кошелек.

Может быть, меня особенно раздражает скупость душевная. Не прощаю женщине недоброту. Суперэгоизм непременно связан с идиотизмом. Человек, не умеющий ценить прекрасные мгновения жизни, эти отдушины в нашем довольно жестоком существовании, не может оценить даже любовь.

Поиск Шамбалы

— Что такое Шамбала в твоем понимании?

— В восточной мифологии Шамбала — страна в окружении восьми гор. Для многих Шамбала — это поиск отдушины, освобождающей человека от страданий. Теперь предмет моих сценариев — Шамбала. Одна серия называется “Тайна долины Кулу”. Мы этот фильм делаем вместе с Ариной Рёдель. В тех гималайских высотах жил Рерих, он ведь тоже искал эту таинственную Шамбалу, мифический оазис счастья. В том мире идеально все: пространство, люди, отношения. В женщине я тоже пытаюсь открыть Шамбалу, но чаще разочаровываюсь.

— Они тебя предавали?

— Да что такое женское предательство? Если женщина влюбилась в другого человека — это не предательство. Если ты умираешь, а она тебе воды не подаст, — это предательская жестокость. Если мужчина лишается источника дохода и она его бросает — это жуткое предательство. Мне везло на одухотворенных женщин. Мой приятель как-то меня назвал алхимиком женских душ: “Ты ищешь в женщинах дух, который в них отсутствует изначально”.

— Да просто твоему приятелю-краснобаю явно в жизни не повезло.

Поговорим о доме

— Саша, сколько лет мы общаемся, а я ни разу не спросила тебя про твоих родителей.

— В отличие от меня они не разводились, и, я думаю, отец был единственным мужчиной мамы. Мою маму звали Тамара Квинтиллиановна. Дед ее был священником и потому своего пятого ребенка назвал именем православного святого-мученика Квинтиллиана. Но этот Квинтиллиан, мамин отец, был человеком вольным, любил погулять, выпить. Он развелся с женой и потом устал считать свои разводы и браки. Пил, буквально не просыхал. По профессии он землемер. Дожил до 84 лет и, человек с юмором, просил перед смертью положить в гроб чекушку, но его пьющая сестра извлекла четвертинку из гроба и потребила на помин души. Все дети его от разных браков — мальчики, погибли во Вторую мировую войну. Осталась только моя мама от его первого брака.

— А отец был на фронте?

— В начале войны отец попал в окружение и оказался в плену. Маме пришла бумага о пропавшем без вести. Отец находился сначала в Германии, а потом в норвежском лагере военнопленных. После войны — в советском проверочном лагере. Отпустили его из прагматических соображений — стране нужны были геологи.

— Он рассказывал что-то про лагеря?

— Редко. Про один случай я слышал. Когда советских пленных гнали в немецкий тыл, отец заболел и ослаб. И один конвоир сказал: “Надо его добить”. Отец знал немецкий и понял, что сейчас ему придет конец. Но второй конвоир почему-то не согласился: “Давай на телегу его кинем, а если потом не сможет идти, его другие добьют”. Погрузили отца на телегу, отдохнул он и выжил.

— Твои родители-геологи в Казахстане видели наши лагеря?

— Я сам видел, в Джезказгане. Такое сочувствие к этим безвинным у меня родилось. У моей первой жены Инессы Ким были расстреляны и дед, и отец, да и мать ее погибла при странных обстоятельствах.

— Саша, вернемся к нашим будням. В твоей квартире много экзотики?

— Есть вещицы тех земель, где побывал. Это сотни скульптурок и мелкой пластики, множество фотографий людей, с кем встречался. Ты будешь смеяться, у меня стоят сундуки заморские из тибетских монастырей.

— Умыкал, что ли?

— Умельцам заказывал. Сейчас эти сундуки мне дарят, например, Святослав Бэлза презентовал арабский сундук, обитый кожей. Словно он прибыл из сказки “1001 ночи”. Еще один сибирские мастера сделали из кедра. Теперь по квартире бродит запах кедровых орешков.

— Ты не почувствовал страсть к накопительству, что владела Скупым рыцарем?

— Эти сундуки у меня другого назначения: в них храню рукописи.




    Партнеры