Немо с большой дороги

Олимпийский чемпион Алексей НЕМОВ: “Ушел ли я? Сам не знаю…”

11 июня 2005 в 00:00, просмотров: 264

…Тогда дома Алексей сел в прихожей, открыл чемодан, вытащил оттуда шесть подаренных на Олимпиаде Чебурашек. Сын потрогал каждого Чебурашку и в восторге принялся ползать по папе, которого так давно не было дома. Немов же старший, не выходя из прихожей, вдруг сказал: “Простите меня за то, что я не привез вам ни одной медали!” — “Папочка, тебе не дали медаль, да, не дали?” — продолжал допытываться малыш в то время, как семья вбирала в себя всю боль и слезы несправедливо порушенных надежд долгого четырехлетия.

Он постеснялся рассказать об этом в интервью сам. Потому что мужчина, вернувшийся после сражений, должен быть победителем. Рассказали близкие, для которых он мужчина, вернувшийся победителем.

Медаль в Афинах Немову не дали. Но двенадцать минут для бушующего в порыве негодования зала, для миллионов телезрителей, кричащих в ярости около телевизоров, в мире не было ни одного гимнаста, кроме Алексея Немова. Трибуны честно наградили спортсмена, они не лукавили. Медаль же должна была лишь восстановить справедливость. Алексею сегодня трудно уйти со своей большой гимнастической дороги. Это ведь жизнь порвать на части. Нам трудно поверить, что это произойдет…


— Алексей, за такие Олимпиады в звании не повышают? Вы все еще подполковник?

— Да.

— Никогда не было сожаления, что не служили в армии?

— Я по-своему служил. И не легче, чем в армии. А самой армии я, как и многие, боялся: дедовщина, несправедливость… Может, это тоже повлияло на то, что в спорт я просто вцепился. Мама опять же: “Служу Советскому Союзу!” насмотрится — и чуть ли не в слезы: а-а, заберут тебя!

— А у вас в гимнастике дедовщина есть?

— Нет.

— Почему? И там и там — мужской коллектив.

— Я когда в сборную пришел, все перекрывало только одно: уважение к старшим, к их заслугам. Сейчас, правда, такого нет. Молодежь другая совершенно. Каждый сам себе режиссер. Еще никем не стали, но петухами ходят.

— Так, может, и поучить не грех?

— Да сложно сказать: все же тренируются ребята и, слава богу, не на улице шатаются. Хотя с двумя такими “режиссерами” на Олимпиаде пришлось столкнуться. Предупреждали их, предупреждали, а потом мы с массажистом пришли…

— Без сломанных ребер обошлось?

— “Буду бить аккуратно, но сильно…” Смеюсь, конечно, но там не смешно, а стыдно было. Эти двое достали просто. Они попали в Афины и считали, что все, короли: им и на выступление было наплевать, и на окружающих — на все!

— Подействовало?

— Чуток встряхнулись, а потом все то же самое началось.

— Алексей, вы ушли из большого спорта? Скажите “нет”...

— А я сам еще не знаю. Скорее всего — да. Если говорить о шоу, то точно еще появлюсь там, и на показательных тоже, а вот что касается крупных соревнований — скорее всего нет. Скорее всего.

— Судя по нерешительному ответу, шанс увидеть вас на больших турнирах все же остается?

— Ну, минимальный очень.

— От чего зависит?

— М-м-м… Тренироваться буду обязательно. А соревнования — правила опять изменились. Они усложнились еще больше. И теперь такую сложность надо набирать — мама, не горюй, называется. Я уже и так набирал, набирал на перекладине — и все равно для медали не хватило. А сейчас даже и не знаю, что делать-то надо, чтобы победить…

— Заметьте, это не я произнесла первой слово “перекладина”…

— Да что уж там, спрашивайте…

— Что было на Олимпиаде — все видели. А что было до Игр?

— Очень тяжело было на самом деле. На меня так надавил главный тренер... У нас до старта были контрольные модельные тренировки, и я там выложился по полной программе, чтобы меня взяли в команду.

— Почему это место надо было завоевывать?

— Для меня эта ситуация тоже была не очень понятной. Потому что я вроде никогда никого не подводил. А тут какая-то боязнь, что я буду не в форме, что могу команду завалить и…

— Но вы же капитан. Разве такие победы, как в Сиднее, бывают случайны?

— А-а-а. Да, я тогда ребятам сказал: все забываем, что было, снаряд отработали, идем дальше. Когда я выступал последним, решался вопрос, третье или четвертое место у нас будет. Сделал все — и у-а-а-а: радости полные штаны.

— Полные штаны у всех были. Так почему перед Афинами вдруг появились сомнения?

— Ну, не знаю… Мы на эту тему с главным тренером не разговаривали. И все старты я прошел замечательно, и выступил хорошо, может, правда, сил слишком много перед Олимпиадой потратил.

— Вы говорили, что, возможно, Афины и не станут последней Олимпиадой в вашей карьере. И все же давило, что эти Игры могут быть финалом?

— Говорил, хотя, если честно, в глубине души я понимал, что все. Но это не давило, потому что при настрое на борьбу мысли чужие уходят. Ведь если начнешь задумываться над такими философскими вещами, результатов не будет. Надо думать о том, как сделать свою работу правильно.

— Тот, кто умеет хорошо работать, обычно отличается и обостренным чувством вины, когда что-то получилось не так. Если отбросить гудящий от возмущения зал и судейскую несправедливость и взять голый результат — отсутствие медали, чувство вины захлестывало?

— Нет, я знал, что я сделал лучшее упражнение на перекладине. Конечно, можно было еще и в конце намертво встать, чтобы уже без вопросов было — к самому себе, но на тот момент я был лучшим. Я не наглец, но мне хочется именно так сказать.

— В подобной ситуации женщину я бы спросила: плакали? А вас не знаю даже, как и спросить…

— После судейской оценки я понял: все. Можно отдыхать. И только одна мысль была: как же так, еще не бывало, чтобы с Олимпийских игр я без медали возвращался! Вот тут я как-то очень сильно огорчился. А как я дома жене, детям, маме скажу, что я вот так… А потом, когда зрители гудеть начали, у меня даже как-то отлегло от сердца, думаю: ну все нормально, не стыдно. Спасибо им. И даже не переживал особенно, потому что все понятно было.

— Не может быть.

— Да и внутри ничего не осталось. Я когда пришел в деревню, у меня ключей от дома не оказалось, и я к Сашке Москаленко (олимпийский чемпион по прыжкам на батуте. — И.С.) зашел. Он молча стакан налил, я выпил. В тишине. Чего там говорить?

— Почувствовали стакан-то?

— Да фиг его знает. А вот Сашкино молчание в такой момент — эта солидарность — дорогого стоит.

— Самое страшное было, наверное, потом, когда все подходили и говорили, что медаль у вас просто отняли?

— Да-да. Потому что вроде хотят поддержать, а ты не знаешь, что сказать: спасибо, ну, так вот получилось…

— Вы смотрели повтор выступления?

— Да один раз, хотел посмотреть, где ошибку допустил. А то, что в зале творилось, — много раз видел, крутили ведь без остановки. Да я и так бушующий зал не забуду, трудно было спокойствие сохранять, когда люди так отчаянно за тебя боролись. Ко мне потом столько раз на улице подходили: “Леш, ты лучший, а они сволочи...” Или хлопали по плечу: “Немо, Немо…” Ну, что еще могут сказать? Все по-своему оценивали: кто сдержанно, кто отчаянно. Несправедливость как-то объединила зрителей, даже возрастные категории стерлись.

— Вам в Москве потом альтернативную медаль не дали?

— Нет.

— А деньги от Олимпийского комитета? Тоже вроде были такие планы?

— Нет.

— Спортивный век недолог, Игры — это еще и способ заработать…

— Ну, я думаю, меня никто не бросит. И я никого не брошу.

— А почему вы здесь?

— В смысле — почему не уезжаю куда-нибудь в Америку? А мне у нас нравится. Вот Валера Люкин (известный советский гимнаст, ныне тренер американской гимнастки Паттерсон, обыгравшей в Афинах Светлану Хоркину. — И.С.) приезжал недавно. Живет там очень хорошо, но он был один, когда уезжал, никого здесь не осталось. Все прошло безболезненно.

— Рвать корни не готовы?

— Нет. Можно мотаться, конечно, туда-сюда, но что это за жизнь?

— Но вы могли бы вообще работать на чужую страну? Вырастить на нашу голову еще какую-нибудь Паттерсон?

— Нет, я в порядке себя здесь чувствую. И почему-то очень привязан к России. Не знаю, что со мной такое?

— Вам часто жмут руку всякие ответственные люди. Близость к власти греет?

— Для меня это очень приятно. Я понимаю, что это оценка, что все видели, что я сделал, и все прекрасно понимают, каких трудов стоит медаль. Мы достигаем пьедестала, но это работа не одного-двух лет, это пахота на протяжении десятилетий, и не факт, что вознаграждена она будет “золотом”, что ты выиграешь.

— Со стороны большой спорт для многих — это бесконечный кошмар. А как вам внутри этого кошмара?

— Нужно себя в чем-то истязать, чтобы получился результат. В любой работе. Ограничивать себя, не давать воли эмоциям. Если ты себя не прижмешь в жизни, ничего не получишь.

— Служили три товарища: Алексей Немов, Иван Иванков и Дмитрий Карбаненко. Три друга, три талантливых гимнаста. Жизнь разбросала вас по разным сборным: Ваня — в Белоруссии, Дима — во Франции, но все вы отличаетесь спортивным долголетием.

— Да, они еще кувыркаются пока. Не знаю, может быть, это страх жизни без спорта?

— А что, другим не страшно?

— Не знаю, просто, мне кажется, мы стараемся оттянуть уход, чтобы дождаться момента: вот сейчас уже можно. Есть другая работа, и есть возможность жить достойно без гимнастики.

— Вот наш замечательный прыгун в воду Дмитрий Саутин заявил о своем уходе из спорта, а сейчас вернулся, сказав очень жестко: я не смог найти, чем могу заняться в жизни.

— Вот и я сейчас в поисках, постоянно об этом думаю.

— Подо что у вас руки, кроме гимнастических снарядов, заточены? Знаете, как заработать миллион?

— Нет.

— А как украсть?

— Тем более нет. Это все зависимость. Хочется помогать спорту и быть независимым и финансово, и морально. Хотя бы просто своим существованием пропагандировать спорт, детский спорт. Чтобы любой мальчишка знал, примитивно говоря, что такое кувырок. Конечно, работа какая-то ведется, но все равно, думаю, ни один олимпийский чемпион — ни, например, Попов с Саутиным, ни я — дела не испортят.

— Вы видите себя в официальных спортивных структурах?

— Я еще не готов к такой работе. Нужны знания какие-то, ходов и выходов хотя бы, я не хочу торопиться с решением. Чтобы потом не делать, как в известном фильме: к-у-у!

— Вас не увидеть в светских новостях… Почему гимнасты какие-то нетусовочные?

— Наверное, это связано с материальной стороной. Когда мы в 96-м году получили по 50 тысяч после Олимпиады и были молодые, неженатые, по двадцать лет, то и ночная жизнь без нас не обходилась.

— Долгое время вся страна начинала утро вместе с Немовым — вы улыбались с молочного пакета. Сейчас там незнакомые люди. Контракты после Олимпиады остались?

— Да, с “Рибоком”, я им очень благодарен, вот и все пока… Но надо и самому что-то делать. Я президент фитнес-конвенции, вот сейчас в Москве устраивали соревнования по спортивной гимнастике для детишек и взрослых. Это маленькое дело, но с чего-то нужно начинать. Есть мысли о создании школ по гимнастике, не только в Москве, но и в регионах. Были в Краснодаре с Сашей Москаленко — встречались и разговаривали с губернатором.

— А Москаленко ушел из спорта?

— Ушел. Но он — как и я, или я — как и он: что касается сальто назад, то на сцене это сделаем еще не раз.

— Но думая о будущем?..

— А мозги всегда должны быть при деле. Ведь спорт — это не только талант. Ты будешь без мозгов и на одном таланте что-то делать — ничего не выйдет. На самом деле про меня тренер всегда говорил: ты не талантливый, ты способный. И это правильно. Талантливыми были, например, Билозерчев, Щербо… А я — способный.

— Неужели всего лишь способности позволили стать неоднократным олимпийским чемпионом? Да еще и абсолютным чемпионом Игр? Думаю, с вашей самооценкой можно поспорить.

— Ну, не важно, я о другом. Какой-то элемент разучиваешь, начинаешь думать: если я руку туда поставлю, а ногу сюда… Спортсмену мозги просто необходимы. А борьбу представьте — это же борьба интеллекта: как обмануть? Или у нас: как понравиться судьям?

— И как же?

— А фиг его знает. Я никогда с ними не скандалил, потому что прекрасно знал, что только начнешь — тебя просто размажут. Почему с Щербо так получилось в 96-м? Ах, ты скандалишь? Получи четыре бронзовые награды! И хоть что делай!

— Вы на примере Щербо это поняли, когда он с вами рядом еще в Атланте матерился прямо в экран? Или сами обожглись?

— Я просто скандалы не люблю. Вообще. Бывает, конечно, всякое, но чаще — ухожу в себя.

— Если бы вас оставили один на один с очень перспективным гимнастом, что бы вы ему сказали в первую очередь? “Береги ноги-руки, Сеня”?..

— Самое главное — стараться выкладываться там, где надо. Спортивная жизнь — это ведь как зажигалка: бензин кончается, его нужно израсходовать так, чтобы в нужное время огонь был большой. На мелких стартах выступать достойно, но без амбиций. А вот на мире, Олимпиаде…

— Чего нельзя ни в коем случае?

— Допускать разгильдяйства. Надо постоянно думать: а что завтра? Если примитивно: ты сегодня надрался в выходной, а завтра у тебя важная тренировка.

— Звездной болезни надо бояться?

— Я всегда ее боялся. Даже иногда Аркаев на тренировках прикрикнет: чего, звездой себя почувствовал? И я сразу как-то тушевался: да какая я звезда?

— Почему вы не идете в тренеры?

— Я как представил себе: с утра до вечера в зале… Уже за эти годы наелся.

— А судейство?

— После таких-то стартов веселых? Хотя новый главный тренер Родионенко видит для меня как раз этот путь — в международное судейство. Но не нравится мне это дело.

— Вы хотели бы избавиться от каких-нибудь воспоминаний?

— Я считаю, что мне в спорте так повезло: все, что можно и нельзя, я выиграл. И что-то выкидывать я не могу.

— Разве победное везение бывает?

— Три Олимпиады — это разве не везение?

— Нет, это ваш труд.

— Да, но все равно все должно было совпасть: форма, судьи…

— После Афин был какой-нибудь разговор с судьями? Вы их знаете вообще?

— После нет. А до один итальянец мне сказал: если свои перелеты сделаешь, ты выиграл. Соврал.

— Хотите не хотите, придется идти во власть…

— Ну все, Ира, я пошел вещички собирать…

— Как избежать заносчивости?

— Быть самим собой.

— А если внутри бродит?

— Давить. Меня один наш спросил: “Леш, тебе за что орден Мужества вручили, после какой Олимпиады? Ты знаешь, я вот тоже хочу”. Ничего себе, думаю, вот это мысли!

— Атрибуты славы есть? Вон Кафельников, например, на личном самолете летает. Понимаю, что доходы в гимнастике и теннисе разные…

— Нужно выглядеть хорошо, одеваться, желательно, чтобы хорошая машина была, квартира. На данный момент меня устраивает все.

— Самолет не хотите?

— Я бы с удовольствием научился летать. В воздух тянет. Недавно в кабину пилота пригласили на взлете — классное ощущение.

— Есть заноза: что-то не доделал?

— Не выиграл чемпионат мира в абсолютном первенстве. Да нет, нет… Грех говорить даже. Я после Олимпиады-2000 был награжден как лучший атлет планеты. Через федерацию пришло приглашение: вы в числе номинантов на премию спортивный “Оскар”. Это было так неожиданно, я даже обалдел. Пригласили в Лондон с семьей. Пришлось для начала искать смокинг. Приезжаем в Лондон, масса звезд, начиная от агента 007 до Мохаммеда Али. Для меня это было сплошное восхищение: каждый проходит, и каждый — звезда. Как в фильме, попал в фильм. И вот номинация лучшего спортсмена планеты, объявляют меня — а на английском ни черта не знаю: спасибо, спасибо, на плечо себе “Оскара” положил и пошел.

— А что — тяжелый, что ли?

— Одиннадцать килограммов. В контейнере везли, причем на таможне документ не проходил, надо было каждый раз открывать и показывать. Знаете, я думал, что это будет как-то освещаться у нас: не то что за себя порадоваться хотел — за страну многие бы испытали чувство гордости.

— Чувство патриотизма у вас врожденное или взращенное в боях?

— Это мама моя. Она так воспитывала. Больше нечего сказать. Нет, такого, чтобы “дум-дум-дум” — вставал и ложился под гимн, не было. Я восприимчивый просто очень. Чувство Родины мама мне смогла без долбежки передать, на эмоциях.

— А вам своих коллег когда-нибудь жалко было? На эмоциях?

— Женьку Шибаева, который погиб. Обидно, когда травмы кто-то получает. А когда сами себя гробят... Воропаев, например: наркотики, пьянка, тюрьма... Он вышел давно уже, но никто не знает, где он и что. Было ведь разное на Круглом, баловались ребята, траву курили, аж дым стоял в коридорах. Но кого-то это затянуло, кого-то нет. Попробовать — все понятно. Но сборная страны... Одно дело выпить — разряжаться все равно надо. Но когда в систему входит… Страдает же гимнастика: нет концентрации, значит, есть травмы, это несерьезно просто. Но было такое время. Ломка страны, вседозволенность. Сейчас уже по-другому все.

— Только тренировочный процесс все тот же.

— Да. Но у меня теперь защита есть. Перед Олимпиадой мы с моим тренером Евгением Николко на одной тренировке ругаться начали. Скандал уже такой неслабый назревал. У меня что-то не получалось, думаю: сейчас что-нибудь тренер скажет — все, взорвусь! И тут он: “Леш, ну давай еще попробуй, чего ты?” И я встал уже в такую позу угрожающую… А жена с сыном тоже в зале были, и Алешка вдруг оказался между нами: “Не надо кричать на моего папу! Он не хочет!” А народ уже притих вокруг, думает: какая развязка будет? Ну а тут все засмеялись с облегчением, спас ситуацию ребенок.

— Алексей, вы романтик?

— Я думаю, да. С большой дороги. Хотя, честно говоря, давно я ничего такого не делал. А знаете, как здорово позвонить домой, наплести с три короба: покупаю билеты, вылетаю завтра, — а самому стоять уже за дверью с цветами…




Партнеры