Никола на ямах

Спустя два года после революции большевики назвали Николоямскую улицу Ульяновской. По фамилии Ленина

24 августа 2005 в 00:00, просмотров: 419

По дотошной статистике историка Петра Сытина, в середине XIX века на Николоямской улице насчитывалось 61 домовладение. Из них 37 дворов принадлежало купцам, 6 — мещанам, 2 — чиновникам, 1 — жене ямщика, 14 — церквам, которых насчитывалось пять. В одном “казенном” доме помещалась полицейская часть. На протяжении полутора километров зеленело между строениями шесть садов.


Спустя два года после революции большевики назвали Николоямскую улицу Ульяновской. По фамилии Ленина. Для нее советская история обернулась тем, что в “год великого перелома”, когда Сталин начал строить социализм со зверским лицом, разрушили храм Стефана. На его могиле в сквере у Яузских ворот белеет крест. При Хрущеве, по примеру Сталина, безжалостно крушившему храмы, исчез Никола на Ямах, в честь которого древняя улица снова именуется с 1993 года.

Ямами звались селения на почтовом тракте с постоялым двором, откуда начинали на конной тяге путь из Москвы. Ямщики Рогожской слободы, помолившись у Николы на Ямах, гоняли лошадей в богатое село Рогожь, ставшее городом. Они построили на свои деньги в конце царствования Михаила Романова приходский храм. Его с тех пор не раз подновляли, обогатили приделами, возвели трехъярусную колокольню. В год пятилетия советской власти отсюда вывезли 17 пудов серебра. Иконы пустили на дрова. В опустошенную церковь свезли архив. В конце концов ее разрушили, на ее месте появилась коробка жилого дома, 39, на углу с Николо-Ямским переулком.

Ничто на многолюдной, шумной, запруженной машинами улице не напоминает о битве, произошедшей 26 ноября 1606 года. В тот день здесь на окраине Москвы стреляли пушки, ружья, гибли люди и лошади в кровавом сражении. От его исхода зависела судьба царской власти, зашатавшейся после смерти Бориса Годунова. В том году в мае на Красной площади толпа, расправившись с Лжедмитрием, “выкрикнула” на царство умного, начитанного и лживого интригана боярина Василия Шуйского.

Радость царя длилась недолго. На Москву двинулось пестрое войско, объединившее дворян, посадских людей, казаков, стрельцов, крестьян и холопов. А во главе их шел “крестьянский вождь”, по терминологии советских историков, Иван Болотников с бурной биографией. В Москве “боевым холопом” он бросил службу у князя и ушел к казакам, разбойничал на Волге, попал в плен к крымским татарам, продавшим его в рабство туркам. Те посадили на галеры. Немцы после боя освободили. Иван оказался в Венеции, вернулся в родные края из Польши. Его представили дворянину Молчанову, который выдавал себя за сына Ивана Грозного, царевича Дмитрия.

Самозванец произвел бывшего “боевого холопа” в воеводу и дал ему под начало вооруженный отряд. ”Он был детина рослый и дюжий, родом из Московии, удалец, отважен и храбр на войне” — так описал его иностранный купец, живший в Первопрестольной. Идя на захват Москвы, Болотников рассылал “прелестные листы”, призывая москвичей стать под власть “хорошего царя Дмитрия”. От села Коломенского мятежное войско переправилось через Москву-реку и подошло к Николе на Ямах. Как пишет с состраданием Петр Сытин, “народные массы вышли из этого боя побежденными”. Отступили побитые к селу Коломенскому, откуда воевода Скопин-Шуйский их погнал от Москвы.

Никола на Ямах — не единственное место в центре Москвы, где происходили сражения, попавшие в летописи. Но нигде в городе нет памятных знаков. Ни на Таганке, ни в Замоскворечье, где ополчение Минина и Пожарского разгромило гетмана Ходкевича, ни у Арбатских ворот, откуда побежало войско короля Владислава и гетмана Сагайдачного. Подобное беспамятство чем объяснить? Позднее побитый украинский гетман стал приверженцем Москвы. Хорошо бы не забывать об этом тем, кто в Киеве клянет “москалей”.

А по большому счету на месте всех четырехсот сломанных церквей в Москве надо устанавливать не только кресты, как на пригорке у Яузских ворот, но и мемориальные доски. Потому что каждая служила памятником об исторических событиях и людях, не достойных забвенья.

На крутом пригорке улицы возвышается между домами большая церковь. Это память не только о чудотворце, жившем при римском императоре Феодосии, но и о царе Борисе Годунове. Он взошел на трон 1 сентября 1598 года, в день памяти Симеона Столпника, поэтому заложенную в честь этого события церковь за Яузой назвали именем святого. В Библии упоминаются семь евреев с таким именем, которое в переводе с иврита значит “услышанный” Богом. Симеон услышал в церкви слова Евангелия от Матфея о блаженстве и спросил, как приобрести его. Получив ответ: “Постом, молитвою, смирением, нищетой и удалением от мира”, — ушел в монахи. А чтобы его услышал Бог, денно и нощно под зноем, стужей и дождем молился, постился и, поднимая камни, наращивал под собой каменный столп, который вырос над землей на 40 локтей. (Локоть равен примерно 0,5 метра.)

На 40 метров над землей воспарил купол церкви, о которой путеводитель XIX века писал: “Форма ея есть прекрасная ротонда с весьма соразмерным куполом”. Ротонда над храмом и трапезная сохранились. О прошлом великолепии напоминают обветшавшие портики. Таким большим храм стал в конце XVIII века. Но освятить его тогда не успели. Купол со страшным треском рухнул на глазах потрясенных прихожан и настоятеля, который от горя потерял сознание. Просчет строителей показался ему небесной карой. В 1812 году восстановленный храм готовился к освящению. Но в город вошли французы. Иконы порубили и сожгли. Огонь превратил церковь в пепелище. Серебряная утварь расплавилась. Но серебряные слитки, 33 фунта, часть золота и 147 бриллиантов, — как докладывал священник Московской духовной консистории, — сохранились. Их продали, а вырученные деньги пошли на восстановление храма. Для его колокольни отлили звон весом 400 пудов. Чтобы колокольня не рухнула, прихожанин церкви, известный московский архитектор Николай Козловский, усилил толщину несущих стен.

Где тот колокол?

Церковь закрыли в 1929 году после публикации в “Рабочей Москве” письма “трудящихся”, лечившихся в соседней Яузской больнице. Они требовали прекратить богослужения, поскольку те якобы колокольным звоном мешали их выздоровлению.

“Колокольню коммунисты снесли, — рассказали мне во дворе Симеона прихожане, — в церкви нагородили этажи, пробили окна, но мы все восстанавливаем”.

Я убедился в сказанном, войдя в церковь. В нее с почетом внесли чудотворную икону Симеона Столпника. Ее спас в годы гонений настоятель отец Николай, он перенес тайком икону в соседний храм на Лыщиковой горе, куда ведет нас дорога. Себя уберечь священник от ареста и ссылки не смог. В трапезной устроен небольшой иконостас, горят лампады, свечи, восстанавливается настенная живопись. По расписанию проходят богослужения. А под все еще перегороженным куполом находятся библиотека, воскресная школа, иконописная и реставрационная мастерские.

Закрыв за собой массивную дверь, я вдруг увидел на пороге храма мужчину приятной наружности в белой рубахе, с которым у меня произошел такой диалог:

— Церковь работает? — спросил он меня с робостью неофита.

— Да, открыта, служба начнется в пять часов.

— А мне евреи сказали, что закрыта церковь…

— Какие такие евреи?

— Которые лежат со мной, — кивнул он в сторону Яузской больницы. — Их в палате четверо.

— Откуда вы знаете, что все они евреи?

— Кто же еще?! Православные не стали бы обманывать…

Кто виноват, что так думает не только отлучившийся из палаты ходячий больной, надеющийся вымолить здоровье. Ему богослужения не мешают. Почему он не знает, что Богородица, дева Мария, — еврейка, и сам Иисус Христос с апостолами Петром, Павлом, другими верными учениками, а не только предатель Иуда, — евреи? Скажи я ему об этом, не поверил бы в лучшем случае, в худшем — оскорбил бы известным словом. Виновато, конечно, в неведении народа государство, как царское — с чертой оседлости и погромами, так и советское — с “пятым пунктом” и “делом врачей”. Виновата церковь, веками обвинявшая поголовно всех евреев в распятии Спасителя. Пастыри не акцентировали внимание верующих на том, что не только синедрион и толпа, требовавшие казни Иисуса, но и масса приверженцев Христа — евреи, что именно они стали первыми христианами и мучениками за веру, распинаемыми теми же палачами — римлянами, которые вбивали гвозди в тело сына Марии.

“За что вы убили нашего Христа?” — потрясая кулаком, устроил мне, малолетке, во дворе пытку рослый хулиганистый парень, ждавший повестку на фронт. От него в эвакуации я впервые в детстве услышал имя Христа.

Недалеко ушли от хулигана и неофита тысячи подписантов, “общественных деятелей, публицистов, лидеров экстремистских группировок”, которых осудил патриарх Алексий II, назвав проявленный ими публично антисемитизм грехом. Папа Римский Иоанн Павел II попросил у евреев прощения за преступления католиков в далеком и близком прошлом. Русская православная церковь до сих пор не принесла им извинения за леденящие душу кровавые погромы. Они начинались с иконами, как крестные ходы, а заканчивались смертоубийством. Образы святых не могли ничем помочь соплеменникам, гибнувшим под топорами.

Я не знал, куда деваться от стыда, чувства вины, когда по русской литературе в классе “проходили” образ Иудушки Головлева. Ловил на себе косые взгляды. Не успокоил класс учитель, не сказал, что именем христопродавца называли не только героя романа Салтыкова-Щедрина. Не только Троцкий — иудушка, как назвал вождя мировой революции в пылу партийной борьбы Ленин. Иудой, то есть иудеем, звали родного брата Христа, так звали отца Иосифа, мужа Марии, а всего — 19 персонажей Библии (Ветхого Завета), созданной гением еврейского народа.

В книжном магазине под сводами срубленной колокольни полки ломятся от церковных книг в толстых и мягких обложках, всевозможных форматов, от энциклопедий до детских раскрасок. Тысячи названий! Не хочешь — уверуешь. Как быстро религиозные писатели и издательства заполнили вакуум, образовавшийся при советской власти. Русская православная церковь выпустила все, что хотела и могла, всего за несколько лет. Но я не увидел на полках ни одной книги о кровной связи христианства и иудаизма.

Другим книжным магазином и издательством “Рудомино” начинается Николоямская улица. Над ней громоздится здание, облицованное светлым кирпичом. Это уникальная в своем роде библиотека иностранной литературы. В магазине этой библиотеки торгуют книгами на русском и иностранных языках. Сюда не каждую выставят на продажу, макулатуры нет. Полки и здесь забиты до отказа массой новейших изданий. Но нет среди них ни одной научной атеистической монографии, будто живем мы не в светском государстве, будто все вокруг дружно уверовали во Христа. Между крайностями мы живем, шарахаемся от тоталитаризма к вседозволенности, перестав единодушно “превращать Москву в образцовый коммунистический город”.

Не все в нем выглядело так плохо. Что доказывает громадная библиотека, как и издательство, с именем Рудомино. В минувшем ХХ веке три хрупкие женщины оставили в Москве о себе вечную память. Одна, Елена Гнесина, с сестрами в молодости основала музыкальное училище, и в старости одна — музыкальный институт. Другая подвижница, Наталья Сац, в 18 лет открыла первый детский драматический театр, а вернувшись из сталинского санатория — первый театр оперы и балета для детей. Маргарита Рудомино в юности добилась у государства библиотеки иностранной литературы. Им шли навстречу и строили здание училища на Поварской, великолепный театр на юго-западе, библиотеку у Яузских ворот. Происходило все это в годы, когда нечто подобное в СССР, задыхавшемся в гонке вооружений, случалось крайне редко.

Они умели ладить, говорить с советской властью на понятном ей языке.

— Иностранные языки — в массы!

— Почему аристократы умели читать книги на иностранных языках, а советские люди не могут?

Молодой женщине, знавшей в совершенстве три главных языка Европы, говорившей на немецком языке с берлинским акцентом, шли навстречу. Рудомино покрыла Москву кружками при заводах, фабриках, учреждениях, парках, где учили языки, которые могли послужить советским людям при грядущей мировой революции. Организовала высшие курсы, ее усилиями преобразованные в государственный институт иностранных языков, ныне всем известный лингвистический университет на Остоженке.

Она умела добиваться поставленной цели. “Почти тридцать лет, кроме военной поры, я пробивала день за днем, месяц за месяцем, год за годом возможность строительства специального здания”. Все началось с одного шкафа в 1922 году в холодной квартире в Денежном переулке и штата в пять человек, а продолжилось в 1967 году 8-этажным домом с залами и хранилищем на миллионы томов, штатом 700 сотрудников.

Советская власть зарождалась в тиши публичных библиотек, где Ленин годами штудировал литературу на иностранных языках. Захватив власть, большевики проявили похвальное отношение к книжному делу. Их усилиями пространство на одной шестой земного шара покрылось густой сетью не только сыска, но и библиотек. 50 тысяч из них погибло в годы войны на захваченной территории. В мае 1945 года директора библиотеки иностранной литературы мобилизовали, присвоили офицерский чин. Полтора года подполковник Рудомино провела в Германии, чтобы отправить в СССР похищенные книги и вернуть наши потери за счет репараций. Эту работу считала справедливой, с чем пытаются сегодня спорить люди, страдающие потерей памяти. Когда отовсюду выгоняли со службы “космополитов”, приверженцев “буржуазных наук”, генетиков, физиков, она принимала их на работу. Не только спасая этим людей от голода, но и превращая свое детище в энциклопедический центр мирового значения… На вопрос, сколько у нее детей, Маргарита Ивановна отвечала: трое. Старшая дочь — библиотека, сын Адриан и дочь Марианна. Она была счастлива в работе и дома, сыграла золотую свадьбу, свыше полвека прослужила государству верой и правдой. В 73 года ее, полную сил, грубо, по-хамски выпроводили на “заслуженный отдых”. Обвинили в потере политической бдительности, хранении в открытом доступе антисоветской литературы. Место понадобилось для дочери премьера. В роли пенсионера великий библиотекарь прожила 17 лет. Умерла, оплакиваемая всеми, кто ее знал, накануне распада СССР, для которого так много совершила.




Партнеры