Кому он нужен, этот Трифонов?

28 августа 2005 года известному писателю исполнилось бы 80 лет

26 августа 2005 в 00:00, просмотров: 505

“Что вы считаете главным событием вашей творческой жизни?” — на этот вопрос из своего, как оказалось, последнего интервью, напечатанного в “Литературке” в марте 1981 года, Юрий Трифонов ответил: “Появление в газете “Московский комсомолец” моего первого рассказика. Это случилось в 1947 году”.

Точные координаты старой публикации помогли найти в Российской государственной библиотеке, а пожелтевший от времени номер “МК” от 12 апреля 1947 года сохранился в подшивке библиотеки издательства “Московская правда”. “Рассказик” на поверку оказался фельетоном под названием “Широкий диапазон”. Материал был напечатан 12 апреля 1947 года. Под ним скромная подпись “Ю.Трифонов”.

Но пройдет время, и никому не известный автор фельетона на молодежную тему станет всемирно известным писателем, его будут зачитывать до дыр, а “Дом на набережной” превратится в символ целой эпохи.

Мы попросили поделиться своими мыслями о Юрии Трифонове и его творчестве двух разных людей. Поэт Константин Ваншенкин, автор знаменитых советских шлягеров “Я люблю тебя, жизнь”, “Как провожают пароходы”, “Алеша”, — ровесник Юрия Трифонова. Режиссер Сергей Урсуляк (“Русский регтайм”, “Летние люди”, “Сочинение ко Дню Победы”, “Неудача Пуаро”) — из другого поколения. Но именно он обратился к повести “Долгое прощание” и снял по ней одноименный фильм, который кто-то из критиков назвал “тихим шедевром”.

Константин ВАНШЕНКИН: “Его вещи выстраданы по-настоящему”

— С Юрием Трифоновым мы вместе учились в Литературном институте. Сразу возникла взаимная дружеская симпатия. Он был прозаиком, я писал стихи. Мы много общались, даже жили в одном доме, в одном подъезде на Ломоносовском проспекте, он — этажом ниже. У меня была квартира №85, у него — 81.

Мы жили в сложное и трагическое время, и судьба Трифонова тоже сложилась чрезвычайно трагически. Он вышел из семьи профессиональных революционеров. У Юры было счастливое, благополучное детство, с няней, с изучением иностранных языков, в отдельной квартире в Доме правительства — знаменитом Доме на набережной, как назвал его Трифонов. А потом пришел 37-й год. Отца расстреляли, мать сослали, из дома выселили. Мирная жизнь превратилась в мучительное существование.

В институте Юра старался показать себя очень советским человеком, и наш сокурсник, писатель Марк Пременер, влюбленный в Трифонова, с ехидцей записывал его идеологически выдержанные высказывания на семинарах.

Юра не писал в анкете о том, что его родителей репрессировали. Только когда он в 25 лет получил Сталинскую премию за свою первую повесть “Студенты”, выяснилось, что он сын “врага народа”. Списки выдвинутых на награждение контролировал лично Сталин, который прекрасно знал того самого уничтоженного по его воле Валентина Трифонова.

То обстоятельство, что Юра скрыл драматический факт семейной биографии, было воспринято как обман. Начались неприятности, которые он остро переживал.

После шумного, бурного успеха “Студентов” Трифонов долго не мог найти себя. Написал пьесу о художниках, но она не имела успеха. Ездил в Среднюю Азию. Появился роман “Утоление жажды” — вещь умозрительная, воспринятая читателями без особого энтузиазма. Но без этих среднеазиатских командировок не было бы сборника рассказов “Кепка с большим козырьком” и прекрасной повести “Предварительные итоги”.

Помню, с каким вниманием слушал его рассказ о работе в архивах Александр Трифонович Твардовский, которого мы пришли навестить на даче в поселке Красная Пахра. Юра говорил, как держал в руках записную книжку Александра Второго, поражаясь примитивности императорских мыслей.

Сотрудник архива, поклонник Трифонова, сделал ему необыкновенный подарок — отдал заверенные копии двух дореволюционных писем Сталина из сибирской ссылки, адресованных бабушке Трифонова — Татьяне Словутинской. Юра знал о существовании этих писем, но документального подтверждения не было. В своих посланиях будущий вождь мирового пролетариата жаловался на морозы и просил собрать для него теплых вещей и денег. Бабушка просьбу выполнила, что не помешало Сталину впоследствии пройтись каленым железом по семье Трифоновых.

В последнее время Юра работал как заведенный, у него все хорошо шло. Как прозаик, как художник, чьи вещи отличались поразительной психологической достоверностью и особой густотой письма, он при жизни занял свое место в русской литературе. Его книгами зачитывались, его издавали на Западе. И вдруг такой удар. Неожиданная смерть Юры в 56 лет стала для всех нас страшным потрясением.

Сергей УРСУЛЯК: “Я до сих пор не освободился от этого фильма”

— Проза Трифонова меня всегда очень волновала. “Долгое прощание” я прочел в юности и сразу попал в поле ее эмоционального напряжения. Эта повесть почему-то меня поразила больше всего. В ней, как всегда у Трифонова, смешиваются времена, странным образом переплетаются судьбы, и есть щемящее ощущение Москвы. И в конце семидесятых, еще не будучи режиссером, я почему-то начал писать сценарий именно по этой повести.

Больше всего меня поразило, что жизнь, которая была наполнена азартом, страстями, переживаниями, вдруг оказывается очень быстрой, безумно короткой, невозможно быстротечной. Что казалось важным, становится незначительным, а то, что представлялось неважным, делается самым главным. Выясняется, что человек, который был рядом с тобой, — просто прохожий, а чужой неожиданно оказывается очень близким. Что связи между людьми, казавшиеся незыблемыми, стираются очень легко. Что времена, когда мы страдали и мучились, были самыми счастливыми.

Но снимать фильм по Трифонову было трудно. Его стиль некинематографичен. Он очень вольно обращается и с временем, и с местом действия. В повести множество параллельных линий. Кусочек оттуда, кусочек отсюда — короткие встречи с воспоминаниями. Диалоги словно написаны пунктиром, персонажи говорят в строчку, без прямой речи. При этом очень плотный, насыщенный язык. Мы очень рисковали с этой картиной, потому что не знали, как ее встретит зритель. Ведь успех Трифонова никогда не был массовым.

И в семидесятые его книги были отнюдь не для всех. Но его читали люди, которые определяли внутренний климат в обществе, — интеллигенция. Не герои сегодняшнего дня, к сожалению.

Я очень опасался показывать фильм в российских городах. Скажем, в Вологду поехал с ощущением некоторой неуверенности: кому он нужен, Трифонов? Не потому что высокомерно отношусь к зрителям-провинциалам, нет! Просто мне казалось, что там люди живут совсем другими проблемами. И я был потрясен, увидев полный зал. Полтора часа экранного времени стояла замечательная тишина, никто не ушел.

Потом, когда начался разговор, я вдруг осознал, что Юрия Трифонова, оказывается, знают. Этот слой людей никуда не делся. Просто опрокинулось общество.

Время — честный человек, оно все расставляет по местам. И Трифонов со своей ушедшей Москвой, с человеческими историями ни о чем, с героями, стоявшими в очереди за подушками, кому-то покажется несовременным. Трифонов старомоден в том смысле, что он — писатель. Не графоман, не человек тусовки. Беда сегодняшней литературы и телевидения в дилетантизме.

Работая над фильмом, я сделал много личных открытий в своей режиссерской профессии. И, главное, убедился, что в нашей жизни не все так страшно.

Мода меняется, но настоящее существует независимо от времени. Для меня острота и актуальность Трифонова не сиюсекундна, она вне времени. Он рассказывает о сложнейших процессах в среде интеллигенции, как никто и никогда не рассказывал. Почему мы узнавали себя в его персонажах и узнаем до сих пор? Потому что жизнь по Трифонову не надуманна, она очень замешана на дрожжах города и срединной части нашего общества.

Как только заканчиваешь делать фильм, ты забываешь, про что ты его делал. Начинаешь смотреть картину на экране и не понимаешь, что же тебя так волновало, будоражило, беспокоило? Значит, ты освобождаешься от него.

Я очень долго этот фильм делал — два года. Он мне тяжело дался, и, наверное, я от него еще не освободился, потому что уже больше года не приступаю ни к чему другому.




Партнеры