Кандалы с калачами

По дороге на каторгу

6 марта 2006 в 00:00, просмотров: 399

Там, где вершина Таганской горы переходит во Владимирку, Владимирскую дорогу, по советской топонимике — шоссе Энтузиастов, среди домов видна каланча бывшей Рогожской полицейской части. Таких реликвий осталось раз-два и обчелся.

Первопрестольная в полицейском отношении выглядела так. На самом верху — градоначальник, который командовал полицмейстерами в чине генерала. Они возглавляли I, II, III и IV отделения. Им подчинялись приставы семнадцати частей, охватывавших всю Москву. Каждая часть состояла из номерных участков. В справочной книге “Вся Москва” за 1913 год насчитал 40 участков. Тремя из них ведала Рогожская полицейская часть. Ее дом с каланчой все знали в округе. На каланче дежурил пожарный, высматривавший огонь над крышами. Оттуда хорошо обозревалась сплошь двухэтажная Москва.


Срубленную в годы “реконструкции Москвы” заодно с куполами церквей каланчу недавно восстановили и вернули былой облик бывшей полицейской части. Глядя на нее, автор советского путеводителя писал: “Угрюмым утесом высится дом номер 54, это бывшая Рогожская полицейская часть, ранее венчавшаяся каланчой, — образец архитектурной казенщины времен Николая I”. На самом деле “угрюмый утес” — не что иное, как образец истинного классицизма, господствовавшего на рубеже ХVIII—ХIХ веков. Этот стиль в архитектуре отличался упорядоченностью и соразмерностью, симметрией частей.

До пожара Москвы 1812 года “угрюмый утес” был типичным особняком на Николоямской улице. Город выкупил его из частных рук и, как бывало, придал общественную функцию. (Так, на Пречистенке особняк казна купила пожарным, а на Яузской улице дворец Баташева город приобрел под больницу для чернорабочих.)

Что касается “архитектурной казенщины времен Николая I”, то она поражает утраченным ныне свойством: любое утилитарное здание, будь то полицейская часть, казарма или тюрьма, представлять в лучшем виде. Провиантские склады на Крымской площади, Хамовнические казармы на Комсомольском проспекте — тому пример. Они выглядят привлекательнее соседей, появившихся позднее, в ХIХ—ХХ веке.

Почему полиция облюбовала дом на Николоямской, а не на соседней Болвановке или Гончарной улице? Да потому что она стыковалась с Владимирской дорогой. А по ней уводили из Москвы партии осужденных в места не столь отдаленные. “А Владимирка начинается за Рогожской, и поколениями видели рогожские обитатели по нескольку раз в год эти ужасные шеренги, мимо их домов проходившие. Видели детьми впервые, а потом седыми стариками и старухами всю ту же картину, слышали: и стон, и цепей железный звон”. Так писал в советской Москве, сидя за письменным столом в Столешниковом переулке в уплотненной жильцами коммунальной квартире, постаревший король репортеров Владимир Алексеевич Гиляровский.

Пока на Рогожской заставе не возник вокзал железной дороги, арестанты под конвоем двигались из Бутырской тюрьмы через Таганку по Николоямской улице, начиная пеший путь в Сибирь.

Впереди колонны шли закованные в ручные и ножные кандалы каторжане, осужденные за самые тяжкие преступления. Шли в казенных бушлатах с желтым бубновым тузом на спине и буквами “СК”, что значило “ссыльнокаторжные”. Их в народе называли “сильно каторжные”. За ними следовали группами, в кандалах, скованные с железным прутом, арестанты, отправляемые на поселения в Сибирь. Далее без кандалов шли беспаспортные бродяги, выдворяемые из Москвы на родину. (Пора бы и сейчас выдворять, ведь спасу от бомжей нет Москве.) За пешим строем следовали на телегах больные, женщины с детьми.

В дни прохождения арестантов происходило событие, объединявшее в душевном порыве жителей Москвы и окрестных деревень. Многие желали передать осужденным калачи и булки. Конвой не препятствовал. Получив подаяние, арестанты перед выходом из города, на привале, умудрялись его продать слетавшимся на поживу барышникам. На вырученные деньги покупали водку, напивались и устраивали между собой драки. Все это регулярно происходило до открытия в 1870 году железной дороги из Москвы в Нижний Новгород.

(Теперь расскажу, что видел своими глазами в Москве в середине ХХ века. Однажды, живя в бараке строительства Московского университета на Ленинских горах, проспал (после ночной разгрузки арбузов) к началу утренней смены. Быстро пройти до полигона, где работала моя бригада такелажников, не смог. Преградила дорогу людская колонна. Каждое утро, чего я не знал, она двигалась из Раменок на Ленинские горы после того, как начинали работу вольнонаемные строители.

Не сразу я догадался, что за лавина преградила путь. По обочине с винтовками наперевес и немецкими овчарками на поводке шли низкорослые, монгольского типа охранники. За моей спиной кто-то назвал их башкирами. Они вели шеренги заключенных в ватниках. Не видно было конца и края этому людскому потоку. Минут двадцать пришлось ждать, пока не оборвался строй между партиями заключенных. Конвой дал нам перейти дорогу, после чего снова началось движение. Впереди каждой партии шли офицеры с автоматами.

Так каждое утро из лагеря в Раменках вели заключенных за стену с колючей проволокой и будками охранников по углам. Стена опоясывала строящиеся приземистые факультеты вокруг высотного здания МГУ. Арестанты шли без кандалов, не скованные, как в середине ХIХ века. Но никто не спешил к ним с булками и калачами.

Без конвоя ходил на работу мой дружок Володя Виноградов, не дослуживший срок в армии, лишенный свободы на восемь лет за попытку продать старую шинель. Из лагеря его отправили на стройку МГУ, подобно сотням другим заключенных, живших в бараках без охраны. Из Кремлевского полка демобилизовали моего приятеля Витю Иорданова. Прочитав в “Правде” призыв — включиться в философскую дискуссию, он послал инициатору дискуссии товарищу Жданову вопрос: “Какой строй придет на смену коммунизму, ведь, согласно диалектике, марксизму-ленинизму, этот строй не вечен и должен смениться более совершенной формацией”. За ответом его отправили на стройку университета.)

...Перед праздниками бродяги по всей Москве затевали беспричинные драки и скандалы. При задержании дружно называли местом жительства Рогожскую и Лефортовскую части. В них стремились попасть, не обращая внимания на утрату свободы. Там беспаспортных бродяг держали для удостоверения личности. Драки учинялось ради того, чтобы, пока шло разбирательство, получить даровое угощение. Его возами везли к арестным домам купцы-старообрядцы, жившие в Рогожской слободе.

История Рогожской части не столь известна, как близкой к ней бывшей Таганской тюрьмы. В частях содержались до суда преступники. На Таганке им хватало места в двухэтажном арестантском доме во дворе. Так, в новогоднюю ночь 1903 года сюда препроводили крестьянина Давыдова, который “учинил буйство” из-за расчета с извозчиком.

Как писал репортер уголовной хроники газеты “Московский листок”: “Буяна отправили в Рогожский полицейский дом. Находясь в камере, Давыдов начал снова буйствовать, причем разворотил кирпичные печки, разрушил печные решетки, отбил штукатурку, поломал форточки, сломал висячий замок у двери и разбил в окнах 12 стекол, после чего успокоился и заснул”. Из описания явствует, что в камере, где буйствовал Давыдов, света (12 стекол) и воздуха (форточка) хватало. Еды тоже. “В наших полицейских камерах кормили хорошо и обильно, а посему арестованные, конечно, не нуждались в собственном продовольствии” — в “Очерках уголовного мира царской России” утверждает бывший начальник Московской сыскной полиции генерал Кошко. Всего за пять лет службы в этой должности генерал добился феноменальных результатов.

Наш сыск на Международном съезде криминалистов в Швейцарии в 1913 году признали по раскрываемости преступлений лучшим в мире. Впервые, опередив всех детективов, генерал применил метод классификации антропометрических и дактилоскопических данных, сличал отпечатки пальцев подозреваемых с отпечатками, найденными на месте преступлений. Даже во время Мировой войны до Февральской революции в марте 1916 года в Москве произошло всего 3 убийства и покушения на убийство. А в апреле — 1 (одно) такое деяние. Не случилось ни одного вооруженного грабежа. (За 9 месяцев 2005 года в Москве убито 900 человек!)

Все пошло прахом, когда опьяненные свободой краснобаи, взяв власть, 17 марта 1917 года открыли двери всех тюрем, включая Бутырский замок, Таганскую тюрьму, Рогожскую часть. И выпустили на волю революционеров, террористов, таких, как Махно, Каплан, Дзержинский, а также тысячи злодеев, рванувших в Москву. Кривая преступности в городе резко пошла в гору. После Февральской революции за два весенних месяца произошло 32 убийства и покушения на убийство. За год до смерти Ленина в Москве гибли от руки убийц 43 человека в месяц! К тому времени генерал Аркадий Кошко, которому Шерлок Холмс в подметки не годился, писал в Париже мемуары, переизданные в Москве в 1991 году. Тогда реформаторы пошли путем либералов Временного правительства: открыли двери тюрем, отменили смертную казнь.

Хочу процитировать монолог, произнесенный перед казнью подмосковным Робин Гудом, раздававшим крестьянам награбленное добро, неким Васькой Белоусом. За два неумышленных убийства и убийство пристава его приговорили к виселице. Стоя под перекладиной, он выступил с последним словом. Будто видя перед собой не прокурора и врача, а наших добряков-авторов Уголовного кодекса:

“Братцы! Вот политики говорят, что вешать людей нельзя, что правительство не имеет на то никакого права, человек не собака. Врут они все! Такой человек, как я, хуже собаки! И ежели не повесите меня, то много еще крови невинной прольется. Слушайте свое начальство — оно лучше знает”.

Не послушались братцы. Ударили по голове и ограбили в моем подъезде известного артиста Малого театра. Из гранатомета выстрелили в частную клинику по соседству. В переходе рядом убили американца. На бульваре вблизи зарезали коммерсанта. В пробке у Можайского Вала днем на глазах милиционеров разбили окно в машине и ограбили пассажиров. Все случилось там, где живу. Такая криминальная картина — по всей Москве.




Партнеры