Пар над французским супом

Заниматься революцией в Париже — все равно что заниматься любовью

17 апреля 2006 в 00:00, просмотров: 494

Сорбонна по-прежнему закрыта. Студенческий бунт плавно перетек в весенние каникулы. Поредевшие ряды полицейских вокруг все больше напоминают хороводы беззаботных пасхальных кроликов.

Католический Христос воскресе? Воистину воскресе!

На сегодня революция в Париже закончена. Перебив стекла в витринах сотен бутиков, бунтовщики спокойно разъехались по домам, под крылышки своих буржуазных мам и пап, катать с горки крашеные яйца.

А вечерами, за бутылкой доброго французского бордо, родители наверняка расскажут своим чадам о том, как весело они сами кутили в свободолюбивом 68-м, как прятались от полиции и размахивали красными флагами.

Несокрушимая это вещь: преемственность революционных поколений.

— Вы, русские, крайне непрактичные люди, — говорит мне студентка Доминик, участвовавшая в демонстрациях. — Я слышала, что вы бунтуете, когда терять уже нечего. И в результате у вас отнимают последнее. А мы начинаем сопротивляться сразу, как только нам что-то не нравится. Поэтому у нас остается больше сил, и мы всегда добиваемся своего.

Недоросли XXI века

Свобода. Равенство. Отмена закона первого найма. Три главных лозунга недавнего Парижа.

Да, на первый взгляд молодые французы вроде бы получили то, что хотели. Закон первого найма — пресловутый CPE, позволявший хозяевам увольнять с первого места работы вчерашних школьников и увеличивавший испытательный срок для молодых специалистов с трех месяцев до двух лет, — канул в Лету.

На днях президент Ширак подпишет новую редакцию этого документа, за которую, успокаивая общественность, скоропалительно голосовали весь Чистый (по католическим обычаям. — Авт.) четверг и Страстную пятницу депутаты парламента и сенаторы. “Хотя премьер-министр Доминик де Вильпен до последнего утверждал, что не допустит отмены своего творения, — со смехом объясняют мне французы. — Потому что, дескать, его закон придуман для всеобщего блага. И действительно, на бумаге CPE все-таки остается, только из него выкинули 8-ю статью, в которой как раз и разрешали увольнять молодых”.

Я искренне не понимаю: чему так радуются эти французы?

Ведь теперь, после отмены CPE, большие боссы предпочтут вообще не брать молодежь на работу, нежели связываться с сосунками, от которых будет трудно избавиться и которые чуть что — сразу выходят на баррикады.

А новых рабочих мест во Франции в результате отмены закона, увы, не станет больше. Крупных производств в Европе давно нет, они все в странах третьего мира. Поэтому найти здесь вакансию для 18-летнего оболтуса практически невозможно. Выпускники школ, получив аттестат зрелости, нередко слоняются без дела, работодатели не спешат их нанимать. Еще неизвестно, как эти недоросли станут вкалывать, а расстаться с ними подобру-поздорову, подписав первый рабочий контракт, во Франции, оказывается, невозможно. На страже интересов уволенных стоят сильные французские профсоюзы.

Чтобы хоть как-то повысить шансы новичков на получение вакантной должности, Вильпен и придумал ход с “контрактом первого найма”.

Заодно премьер-министр хотел увеличить и собственную популярность среди молодого электората, ведь в 2007 году он планирует идти на президентские выборы. Или лучше уже сказать — планировал идти?..

Так же, как и министр внутренних дел Николя Саркози. Вечный конкурент и соратник Доминика де Вильпена, который своими националистическими высказываниями спровоцировал четыре месяца назад социальный взрыв в рабочих городках Франции, где живут выходцы из Африки и стран Магриба.

Теперь имена Саркози и Вильпена неразрывно связаны. Просто близнецы-братья. Хотя они, как здесь говорят, искренне ненавидят друг друга. Ведь их политические лозунги похожи.

Только в ноябре из-за слов Саркози взбунтовались низы французского общества. Сейчас из-за закона Вильпена на улицы вышел будущий истеблишмент нации.

Плевок в потолок Сорбонны

25-летняя россиянка Наташа с еще двумя студентками — одна из Румынии, а другая испанка — снимает квартиру в 17-м квартале, неподалеку от русской церкви. Я говорю, что знаю песенку барда Олега Митяева о ней, бывшей москвичке, живущей в центре Парижа и скучающей по далекой родине.

Наташа усмехается в ответ: она тоже знает эту песню, но по родине совсем не скучает. Некогда. Наташа живет здесь уже третий год. По будням изучает современное французское искусство. По выходным с познавательными целями мотается в страны Шенгена. Вот уже полтора года у нее официальный вид на жительство.

Хотя современную Францию — вот парадокс — Наташа не любит.

— Ты участвовала хоть в одной демонстрации протеста против СPE со своими однокурсниками? — спрашиваю я ее.

— Я пока еще не сошла с ума, — фыркает Наташа. — Эти французы с жиру бесятся. Эгоисты, они считают, что родное государство должно бесплатно заботиться о них, давать им образование. А они в ответ только права качают! Знаешь, сколько стоит учиться в Сорбонне для гражданина Франции в год? Всего триста евро, причем вступительные экзамены сдавать вообще не надо. Вот и поступают сюда одни лентяи. От знаменитого университета остался только бренд. На лекциях студенты иногда ходят по партам, плюют в потолок, ставят ботинки на стол, препода толком никто не слушает. А после окончания учебы, так и не получив толком никаких знаний, многие начинают возмущаться: “Почему нам сразу не дают место шефа? У нас такой крутой диплом!” Да у них только и есть ценного, что их французское подданство!

Как говорит Наташа, многие ее знакомые пошли на демонстрации исключительно из-за того, чтобы тусоваться на свежем воздухе. Весна! “Их бы в наши 30-градусные морозы, и я бы посмотрела, как они померзнут на митингах, — категорично рассуждает девушка. — А вообще французов с детства воспитывают практически без ограничений, они не знают слово “нельзя”. Из-за этого они такие инфантильные. Конечно, бить витрины проще, чем искать работу и строить свою жизнь без требований к государству: “Дайте нам работу! Дайте нам жилье!” Это европейская демократия их так расслабила”.

Местные студиозусы надираются краденым спиртным, как русские казаки, победно доскакавшие в 1814 году до винных погребов Парижа.

Реки бордо — словно реки крови. Молодежь вовсю ломает замки в профессорских погребах Сорбонны, не спасают даже крепкие железные затворы.

Что не выпьем — то побьем. Даешь анархию, мать порядка!

А левые политики все подзуживают массы, лидеры профсоюзов CGT и FO, покровителей бунтов, дают едкие комментарии в прессе по поводу происходящего и одиозной личности премьера.

В общем, каждый изгаляется как может, чтобы только заполучить лишний голос в копилку будущих выборов. А воплощает в жизнь эти наполеоновские планы желающая тусоваться на свежем воздухе молодежь.

Удивительно, но остальная часть общества, тот самый работоспособный и сознательный средний класс, вместо того чтобы приструнить распоясавшихся хулиганов, испытывает перед ними какое-то необъяснимое чувство вины.

Словно наша родная интеллигенция, каявшаяся перед простым российским народом. За то, что этот самый народ вечно пьян и хочет лежать на печи.

Хотите менять памперсы?

— О, как я понимаю тех детей, кто вчера громил улицы, — говорит 44-летняя Катрин, начальник департамента одного из французских банков. — Эти несчастные студенты приходят к нам на 6-месячную практику от университета, они мечтают работать у нас. Конечно, они неопытные. Но зато так стараются и иногда даже трудятся больше меня, выходят на сверхурочные. Что для Франции вообще нонсенс! А в результате босс оставляет в штате банка одного-двух человек, остальные вынуждены пополнять ряды безработных!

— Но разве это не законы рынка? — спрашиваю я у Катрин. — Зачем кормить кучу посредственностей, уж лучше положить три зарплаты одному действительно хорошему специалисту!

— Ты не права, — грустно усмехается Катрин. — Рядовым гражданам тоже надо на что-то жить. Наше общество достигло такого уровня развития, что может позволить себе содержать лентяев и бездарей, человеческое болото. Если власти не хотят, конечно, чтобы хитрые политики повели это болото на баррикады.

— Я уже почти год не работаю, — гордится 24-летний Робер. У него диплом инженера, что-то связанное с технологическими модификациями на современном производстве. В 2004 году он проходил крутую стажировку в крупной компании в США. После возвращения ему предложили на выбор вакансии сразу в нескольких фирмах, но на стажерской должности. Конечно, Робер с презрением отказался. Он не станет гнуть шею ради каких-то двух-трех тысяч евро зарплаты.

Вот уже пару месяцев как ему ничего не предлагают. И требуют пройти новую аттестацию, чтобы подтвердить полученные когда-то за океаном знания.

А время идет, идет, идет…

И, возможно, скоро его позовут только на место гарсона в кафе.

— Во Франции появилась печальная тенденция, — считает Винсент Друэн, начальник отдела социальной информации агентства Франс Пресс. — Из-за того, что Европа производит теперь только услуги, а не товары, из-за того, что человеческий труд во многом заменили машины, я боюсь, что через несколько лет работа останется либо для очень высококвалифицированного персонала, топ-менеджеров, либо для совсем черных работяг. Те, кто в середине, — им больше не будет места в нашем высокоорганизованном мире. А ведь таких середняков в обществе обычно большинство.

Говорят, что выход есть. Нужно сократить количество мест в вузах и поднять престиж низкоквалифицированных профессий. Тех самых, которые сегодня занимают выходцы из Латинской Америки и арабы. “Сейчас очень высок спрос на сиделок и нянь к старикам, — продолжает Винсент Друэн. — Наше общество неотвратимо стареет, а ухаживать за дряхлыми людьми абсолютно некому. Но среди белого населения нет желающих заняться этим ремеслом, хотя это был бы выход из положения”.

Конечно, кто захочет менять памперсы престарелой мадам, когда так просто взять в руки дубину и, круша все вокруг, чувствовать себя Робеспьером?

Круассаны мадам Анабель

Заниматься революцией — все равно что заниматься любовью. Если почувствуешь правильный ритм, то потом уже не сможешь вовремя остановиться.

57-летняя мадам Анабель, наверное, одна из старейших активисток студенческих движений во Франции. Хотя настоящей студенткой в революции она участвовала только раз — в 68-м году. Прекрасно помнит, как пряталась тогда от полицейских в Латинском квартале вместе с друзьями-хиппи. “В таких узких улочках, что машины полиции туда не проезжали, и нам всегда удавалось уйти невредимыми, — с восторгом вспоминает она. — О, эти ощущения как первая любовь!”

Потом были выступления против американской войны во Вьетнаме. И еще забастовки, кажется, кондукторов и железнодорожников, лет десять назад. Если захотеть, то во Франции всегда найдешь недовольных, которые протестуют против чего-то или кого-то, — это национальная традиция.

Мадам Анабель перечисляет забастовки, в которых участвовала, словно имена бывших любовников. “Россия, Ленин, Че Гевара”, — неустанно повторяет она те слова, что выкрикивала когда-то в толпе.

Поэтому неудивительно, что в начале этого марта, с момента первых выступлений студентов, мадам Анабель с радостью отправилась на очередной митинг.

Постояла. Покричала полюбившиеся лозунги. Повозмущалась политикой “жестокого” премьера Вильпена. И к вечеру, вполне удовлетворенная, вернулась домой, к своей чашке чая и горячим круассанам.

— На следующее утро я захотела поехать в гости к сестре в провинцию. Пришла на вокзал, а он оказался закрыт. Его перекрыли вчерашние бунтовщики, — возмущается она. — Как же так можно, не думать о других людях и их нуждах? Даже объяснить не могу, как я была разочарована…

Отныне мадам Анабель принадлежит к консерваторам.

— Нет, отстаивать свои права нужно, конечно, но не за счет же прав других людей, — выводит она свое новое понимание пределов гражданского неповиновения.

Самая миролюбивая нация

Мирные граждане, еще вчера сочувствовавшие разбушевавшимся парижским студентам, тоже постепенно возвращаются к привычному ритму жизни. На последних митингах в центре города присутствовало всего 40 тысяч человек — против трех миллионов бунтовщиков в начале марта. Впрочем, и особых поводов протестовать больше нет — CPE официально отменен.

И все-таки спокойствие это кажущееся. Париж напомнил мне бурлящую кастрюлю с супом, в которой, выпустив немного пара, снова закрыли крышку. Но однажды пар из кипящего супа снова вырвется наружу. Не может не вырваться.

Какой-то отдельно взятый закон, СРЕ — лишь часть сегодняшних французских проблем, вершина айсберга, малая толика пара из супа.

Он совсем не причина недавних бунтов. Он всего лишь их повод.

Все перемешано в этом парижском супе: национальный вопрос, проблемы интеграции бывших жителей колоний в сегодняшнюю французскую цивилизацию, вечный спор богатых и бедных, нехотение самих французов становиться частью единой Европы и голосовать за общую конституцию, объяснимое нежелание молодежи строить свою жизнь, оглядываясь на опыт прошлых поколений…

“Да, у нас всегда что-то происходит и будет происходить впредь, но это хорошая традиция социальных протестов!” — подтверждает и Винсент Друэн из Франс Пресс.

Так что подпитанный сочувствием нации суп все еще продолжает бурлить.

— А знаете, кто вел себя спокойнее всех в этой ситуации? И сейчас, и в ноябре, когда арабы из рабочих кварталов громили автомобили? Ваши чеченские беженцы, которых мы у себя приютили, — с гордостью откровенничают парижане. — В Париже их много. В России им плохо и опасно живется, поэтому мы забираем их к себе. Они учат наш язык, получают социальные пособия. Правда, работать многие почему-то не хотят. Зато такая миролюбивая нация, и ведь ни один из них не пошел на баррикады! Похоже, мы их вполне перевоспитали...

Наивные! У тех все еще впереди. Они просто не знают пока французских традиций.



Партнеры