Поэты, хорошие и разные

Звук Серебряного века

2 июня 2006 в 00:00, просмотров: 227

Большой том Константина Бальмонта издала “Звонница — МГ” в серии “Библиотека избранных стихотворений. ХХ век”. Утонченный символист, умевший соединить скрытую отвлеченность с очевидной красотой, покорял читателей гармонией, звучанием строки. Он сам бывал в недоумении, откуда этот дар:

Тончайший звук, откуда ты со мной?

Ты создан птицей? Женщиной? Струной?

Быть может, солнцем? Или тишиной?

Поэзия — в этом вопрошании, в музыке фразы, в прерывистом дыхании. Брюсов называл Бальмонта поэтом оттенков. Но иногда он заострял свой образ до гиперболы: “Я хочу кинжальных слов и предсмертных восклицаний”. Не стоит воспринимать буквально пафосный порыв поэта. Просто поэты всегда “ищут речи точной и нагой”. Одну из своих тридцати книг Бальмонт назвал “Горящие здания. Лирика современной души”. А было это осенью 1899 года. Но и сегодняшние поэты могут подписаться под признанием Бальмонта из записной книжки: “Мне понятны вершины, я на них всходил, мне понятно низкое, я низко падал, мне понятно и то, что вне пределов высокого и низкого. Я знаю полную свободу”.



Страсть


Изящно изданная книга “Оказывается, можно” (“Время”) Марины Бородицкой — точный лирический автопортрет прекрасной современницы, жены и матери, грешницы и искусительницы. В ней всегда душа и тело — точно “певчие пружинки”. Хочется заглянуть в ее сновидения, где “тычутся автобусы живые/Горячими носами мне в живот”. Бородицкая мыслит артистично, глаз поэта воспитан на образцах мирового искусства. Она может позволить себе изысканное уподобление: “А это — моя голубая душа,/Принявшая форму сосуда”.

Иные стихи поэтессе продиктовала страсть и сладость единочувствия, когда даже имя незнакомца, подарившего сладость слияния, “означало — “как бог”. Безоглядность порыва, веселое озорство — в роскошной игре аллитераций: “Мне солнце по крышам гремело. Шуршала шершавая тишь”. Ее миниатюры — развернутые метафоры. Сюжетная легкость высказывания непосредственна, естественна, как полет во сне. Читатели радуются: стихи Бородицкой хочется присвоить, запомнить, читать друзьям, конечно, если тебя не покидает “дурацкая привычка быть счастливой”. Михаил Яснов, в предисловии к книжке, цитирует читательский восторг: “Да это же про меня!” Слишком большой комплимент нам, читателям.

Все, что Бородицкая перечувствовала, приняла или отвергла, всласть поиграв на нюансах настроений, отмечено знаком избранности, единственности. Именно ее гортани ринулись послужить разговорные глаголы, уличные слова, они выстроились звучной метафорой и поднялись на высоту поэзии. В ней неостановима жажда любви. У нее “Амур-р! Амур-р!” — вздыхает серый кот”. А уж человек и подавно. А как хорошо это стихотворение по звуку:

И в узком стойле медногрудый конь

С размаху бьется о перегородку.

Наступательный темперамент превращает рядовой эпизод в поэтический поединок с самой собой. Марина Бородицкая в страстях признается столь же прямодушно, не скрывая шокирующих подробностей.

Опять, серьгой не попадая в ухо,

Летишь в метро, бюстгальтер набекрень.

Его здесь нет. Ты сбрендила, старуха.

Разуй глаза: какой сегодня день.

“Черноокая тоска”, случайная спутница “одиночного катанья” весело лечится стихом-заговором: “Опущу веревку в море/В час ночной./Выйди, выйди, черт рогатый,/Сядь со мной”.

В стихотворении “Кормящая” появится нежно-страстный возлюбленный. И поэт достает из памяти слова цветистые, восточные: “Твой живот смуглее чаши золотой,/Естество нежнее лилий на ветру”. Этот чрезмерный восторг лирической героини оправдан жаждой: “Ибо я изнемогаю от любви”. Помните у Бальмонта: “О, люди, я чувствую только любовь”. Славься, внезапная и покоряющая страсть стихов всегда влюбленной Марины.



Созерцание


Многие стихи Ларисы Миллер из книги “Сто оттенков травы и воды” (“Время”) словно продиктованы самой природой. Поющая женщина сознательно устранилась от житейских ужасов и бед, замкнула себя в своем зеленом тихом саду, где приятно отдаваться восторженному созерцанию. И льются, рифмуясь, невесомые, как полет лепестков, глаголы и приятные для слуха существительные: “Жить легко. От лукавого сложности,/И неслыханны наши возможности”. Ее стихи могли бы получить благословение церкви — они молитвенны. Обращения к Богу постоянны. Вера в божественную сущность мира у нее детская, наивная и трогательная, без обязательств и покаяния: “Храни, храни нас Бог, храни, храни./Мы в этом мире без брони.”

В ее устах естественно обращение: “Ангел мой, раскрыв крыла, обними меня…” В старину обращение “ангел мой” было привычным, по отношению к близким. Ларисе повезло с ангелом: ее муж и преданный единомышленник, Борис Альтшулер, неизменно рядом. В саду любви приятны напевы для себя, для синего неба или хотя бы для розового вьюна. Если в стихах Миллер слышится жалоба, то она в духе жалобных женских песен: “Боль твоя останется. Боль твоя не лечится”. Или: “Ну, успокойся, успокойся. Живи и ничего не бойся”. Стихи Миллер лучше трав лечат нервы и душу.

Лариса — счастливый поэт. Ее напутствовал в дорогу прекрасный поэт Арсений Тарковский. У нее много книг стихотворений и прозы. Все благополучно. Тогда откуда и почему вдруг прорывается в стихах крик о тоске? “Будет петь оголтелая птица/В день, когда задохнусь от тоски”, — пишет автор, воображая миг последнего вздоха. Это прощание с белым светом — метафорического свойства. При чтении ее стихов не покидает ощущение рая, в котором заключила себя Лариса. У нее даже “тоска остра, как счастье”.

Она исключила из своего опыта страсть, земные треволненья. Муза Миллер не приучена направляться к горизонту других людей. Лирические восклицания об одиночестве, о “потемках души” — лишь поэтическая фигура. В новой книге Миллер встречаются стихи, построенные на повторах слов и сочетаний. Возможно, музыкальность, мотив диктуют необходимый набор созвучий. Одна из книг Ларисы Миллер так и называлась: “Мотив”. Ее идеал — пастернаковская легкость, стремительность, мимолетность.

Ей близко высказывание поэта Георгия Иванова — видеть “над бедной землей неземное сиянье”. В новой книге поэт пытается свое время соединить с вечностью. Иногда вдруг в гармонию созерцания врывается искренняя жалоба:

А жить и опасно, и больно.

И новый вращается круг

Для новых терзаний и мук.

Но привычнее для Миллер — радость: “а ты лежишь себе в тиши — успокоение души”.



Сама жизнь


На презентацию книги Владимира Салимона “Чудесным происшествиям свидетель” в Литературном музее собралась литературно-поэтическая братия послушать хорошего поэта и книжку его купить. Книжка высокого класса. Образ большого, добродушного “свидетеля” с улыбкой запечатлела на обложке знаменитый художник Татьяна Назаренко. Поэт Салимон славен неучастием в суете дней, однако увиденное наполняет и его душу, и стихи. Всевышний одарил его пророческим гласом и звуком, а еще лирической непосредственностью высказывания.

И я слышу, как медные трубы

на заре в поднебесье поют,

но до крови искусаны губы,

пот струится, и слезы текут.

Земные горечи все-таки достают поэта. Неурядицы житейского абсурда, “карканье вранье” принуждают поэта испробовать начальственный баритон: “Я готов отменить наконец/рабский труд ради общего блага,/не хочу, чтоб терновый венец/прикрывал чью-то плешь, как фурага”.

Миниатюры Владимира Салимона легки, просторны; мгновенные импровизации, строки метафорической выделки соединяют будничное с вечным. И рождается чудо поэзии, поистине классически-совершенное стихотворение о крушении старых основ:

Луна висела низко

над заводской трубой,

нам виден был край диска

под тонкой скорлупой,

как будто вечный холод

пыль лунную сковал,

пал наземь тяжкий молот,

а острый серп застрял.

Журнал “Арион” издал Владимира Салимона с огромной любовью к поэту и к поэзии.




Партнеры