Проверка космического посланца

Как великий ученый Циолковский оказался в центре чекистского заговора

2 июня 2006 в 00:00, просмотров: 205

Тихая полусонная Калуга оказалась в стороне от революционных потрясений. Но не было в России более или менее просвещенного человека, который не знал бы об этом городе. Славу Калуге принес скромный учитель женского епархиального училища.

“Жизнь вечна, смерти нет, есть лишь мыслящий атом, который всегда был и всегда будет! Мозг и душа бессмертны. Величайшая радость в жизни есть радость любви. Нет ничего выше сильной и разумной воли! Космос переполнен жизнью, даже высшею, чем человеческая!”

Впервые в России кто-то заговорил о Вечном, о Космосе, о Вселенной. И хотя ни одна из научных идей Циолковского не была реализована при его жизни, поклонников и почитателей у Константина Эдуардовича было великое множество.

И вдруг как гром среди ясного неба: в ноябре 1919-го разнеслась весть, что Циолковский арестован ЧК. Почему? За что? Что натворил этот знаменитый, но больной и полуглухой старик?

И вот 86 лет спустя дело №1096 по обвинению Циолковского в моих руках — до сих пор его никто и никогда не видел. Чтобы передать дух того времени, я решил сохранить орфографию и стиль показаний, донесений и других документов, имеющихся в папке.

Дело №1096

Начато дело Циолковского 20 ноября 1919 года и открывается весьма странным, я бы сказал, загадочным документом, который называется: “Точные пополнения к докладу сотрудников Особого отдела 12-й армии т. Кошелева и т. Кучеренко”. Кошелев и Кучеренко не просто сотрудники Особого отдела, они разведчики. Им удалось так глубоко внедриться в белогвардейские ряды, что они стали сотрудниками их разведки. Рассказав о том, что они видели и с кем общались, Кучеренко далее пишет.

Вот так-то… Князь бережет своих агентов, не хочет подвергать их опасности и считает, что они куда больше узнают от Циолковского. В Москву сведения доставлены надежными людьми, адрес и пароль названы начальником разведки Добровольческой армии. Что должны делать в этой ситуации сотрудники ЧК? Так как среди чекистов были не только костоломы, но и вполне образованные люди, с арестом решили не спешить, а устроить Циолковскому углубленную проверку.

Начали с того, что, как ни трудно в это поверить, покопались в карманах князя. Открытие было ошеломляющим: имя Циолковского значилось в записной книжке Голицына-Рарюкова.

Как оно туда попало, размышляли чекисты. Знакомы они не были, это точно. Значит, кто-то это имя назвал. Но кто, зачем? Где скромный калужский учитель и где князь? Циолковский — резидент? Едва ли. Руководитель повстанческих отрядов? Сомнительно. Хотя авторитет Циолковского велик, к его словам прислушиваются. Все знают, что он не раз выступал с осуждением Гражданской войны, к тому же категорический противник смертной казни. Но раз он против крови, значит, против революции — это аксиома! В 1918-м был членом Социалистической академии общественных наук, но после присланного туда проекта идеального общественного строя его же коллеги поспешили от идеалиста избавиться.

Пароль “Федоров — Киев”

Так что старик он не простой, дно там, может быть, и двойное, и тройное, поэтому без проверки не обойтись. Суть сценария была в подставе: чекистский разведчик Молоков, он же Кучеренко, должен был изображать деникинского офицера, а комиссар Поль — в нужный момент арестовать Циолковского.

Отчет Молокова, длинный и путаный, сохранился полностью, но он написан так безграмотно, что вместо “я сказал”, “он сказал” я переведу его в форму диалога. Итак, донесение Молокова.

“14 ноября вместе с т. Полем я выехал в Калугу. 16 ноября отправился по указанному адресу на Коровинскую, 61. Стучусь. Отворяет молодая женщина, завернувшаяся в плед.

— Здесь живет Циолковский? — спросил я.

— Да, здесь. Пожалуйста, проходите. Как о вас сказать Циолковскому?

— Скажите, что я Образцов.

— Поднимаюсь наверх. Навстречу, несколько сгорбившись, выходит мужчина среднего роста. Темные волосы с большой проседью в голове и борода лопаткой. Он на ходу подвязывает веревкой старое пальто, которое надел поверх теплого нижнего белья.

— Я Образцов, — рекомендуюсь я и добавляю данный мне пароль: — Федоров — Киев.

— Я плохо слышу. Сейчас возьму трубку.

Берет слуховую трубку и вставляет в левое ухо. Я ему говорю:

— Федоров — Киев.

— Как? — удивленно восклицает он. — Вы Федоров?

— Нет. Я Образцов, но прибыл из Киева.

— А-а, так вы, значит, знаете Федорова. Рад вас видеть, садитесь, — похлопал он меня по плечу.

Циолковский усаживается поближе, берет слуховую трубку и начинает говорить.

— Итак, вы знаете Федорова и интересуетесь воздухоплаванием?

— Я, конечно, интересуюсь воздухоплаванием как делом, имеющим большое будущее в жизни человечества, но в данное время у меня другая миссия. Я послан из Киева начальником разведывательного пункта князем Галицыным-Рарюковым с тем, чтобы получить нужные сведения о Восточном фронте, о тех намерениях и задачах, которые думают предпринять большевики. От вас я должен получить указания, к кому я могу обратиться в Москве, чтобы добыть нужные мне сведения.

— Я вас не совсем понимаю. Я ученый, интересуюсь наукой, политических же сведений дать вам не могу, ибо стою далеко от политики. А связи с Москвой у меня если и были, то чисто делового характера — главным образом, по изобретению дирижабля. Если хотите, покажу переписку, которую я вел.

— Но мне нужны адреса лиц, которые стоят близко к интересующему меня вопросу, так как это очень важно для нашего дела в борьбе с большевиками.

— Я очень сожалею, что не могу вам помочь, и удивляюсь, как вас могли послать ко мне с таким странным делом.

— Я сам поражен и глубоко возмущен, что меня послали сюда. Перед отправкой я пошел к князю и в приемной встретил Федорова, который сказал, что для вас есть большой важности дело, и дал пароль.

— Неужели все это устроил Федоров? Я всегда думал, что он легкомысленный человек. Помимо переписки по поводу моего дирижабля я с ним никогда ничего не имел. И лично его никогда не видел. Насколько мне известно, во время войны он был офицером-летчиком. Как хоть он живет?

— Хорошо. Мы там не голодаем, не холодаем и недостатка ни в чем не испытываем. Не то что здесь…

— Да, это проблема, — вздохнул он. — Теоретически с социалистическими идеалами я согласен, но на практике с большевиками расхожусь и в данное время ничего не имею против монархии. А бесконечные аресты! Конечно же, они возмутительны.

Когда я собрался уходить, он проводил меня до двери, пожелал успехов и тихо добавил:

— Не забывайте, что мы считаем вас своими спасителями”.

Арест

“На следующий день я снова зашел к Циолковскому. И сказал:

— Боюсь, что вчера вы мне не совсем доверяли. Я решил зайти снова и показать документ, удостоверяющий, что я являюсь агентом разведывательного пункта Добровольческой армии. Вчера он был спрятан в сапоге под стелькой, а теперь я его достал.

— Нет-нет, — замахал он руками. — Я вам верю.

В это время снизу раздался голос жены Циолковского.

— Константин, еще гости.

Оказывается, явился т. Поль с уполномоченными от местной ГубЧК.

— Вы Циолковский? — спросили они.

— Да, я, — ответил он, вставляя слуховую трубку.

Тут т. Поль заметил меня, и я дал знак, чтобы он поднялся наверх.

— Кто этот человек? — спросил т. Поль у Циолковского.

— Я его в первый раз вижу, — пожал он плечами. — Пришел, сказал, что из Киева, и передал привет от Федорова.

Потом нас отвели в ГубЧК. Через некоторое время, якобы для выяснения личности, меня отвели в другую комнату и освободили”.

На этом отчет провокатора заканчивается. Сделав свое подлое дело, он двинулся по служебной лестнице дальше.

А в доме Циолковского полным ходом шел обыск. В дело подшит ордер №109, на основании которого перетряхнули весь дом. Весьма любопытен текст этого документа: “Поручается товарищу Рыбакову произвести обыск, ревизию, выемку документов и книг. В зависимости от обыска задержать гр. Циолковского и реквизировать или конфисковать товары и оружие”.

Задержали, а вернее, арестовали Константина Эдуардовича еще до обыска. Слава богу, дома были жена и дети, а то ведь ничего не стоило подбросить револьвер и пару гранат, а потом пришить Циолковскому обвинение в организации террористической группы. Но дочь Константина Эдуардовича, Люба, была опытна в такого рода делах, недаром еще в царское время сидела в Крестах, так что продолжения провокации она не допустила.

Первый допрос

19 ноября Константин Эдуардович уже был на Лубянке: регистрационный листок Особого отдела Московской ЧК составлен именно в этот день. Кроме фамилии, образования, национальности, происхождения (кстати, из дворян) зачем-то внесены приметы Циолковского: роста среднего, походка качающаяся, нос длинный, глаза серые, волосы седые, голос глухой.

Сидел он в общей камере, так что насмотрелся всякого: отсюда уводили на допросы и расстрелы, здесь выясняли отношения и умирали, просили передать последнее “прости” и отнимали тюремную пайку. Как старый больной человек смог это выдержать, как не свихнулся, не отдал богу душу?!

И вот наконец первый допрос. Состоялся он 29 ноября, и проводил его следователь Ачкасов. На этот раз среди многочисленных анкетных данных появилась новая графа: политические убеждения. Десять дней в общей камере не прошли для Циолковского даром: он не стал изображать из себя пацифиста, толстовца или противника кровопролития, а своим глухим голосом ответил:

— Сторонник Советской республики.

Следователь решил усыпить бдительность шестидесятидвухлетнего ученого и дал ему возможность поговорить на любимую тему — о воздухоплавании и дирижаблестроении. Старик увлекся, начал что-то чертить, и вдруг как обухом по голове:

— Почему именно к вам зашел деникинский офицер?

— Почему? — сбился с темы Циолковский. — Видимо, потому, что я состоял в переписке с Федоровым, а они были знакомы. Я поверил, что молодой человек, назвавшийся Образцовым, и в самом деле деникинский офицер, и дал понять, что он ставит меня в весьма затруднительное положение. Но и после этого он не ушел. Тогда-то я и усомнился, что он деникинец, а всего лишь играет роль деникинца, и потому ни в чем ему не противоречил. Когда он все же ушел, я все продумал, посоветовался с семейством, и мы решили отложить донесение в следственную комиссию до следующего дня, так как видели в нем провокатора.

Ни за что бы не додумался Константин Эдуардович до такого кульбита, и доносить он бы не стал — не то воспитание. Значит, кто-то посоветовал, кто-то из сокамерников пожалел старика и, если так можно выразиться, направил на нужный путь. И еще одна деталь: уж если идти с доносом, то с утра, а в рапорте Кучеренко-Молокова-Образцова сказано, что второй раз он явился к Циолковскому в середине дня — значит, бежать в следственную комиссию никто не собирался.

— На следующий день этот человек явился снова, — повествовал между тем Константин Эдуардович, — достал из сапога какую-то бумагу и продолжал требовать от меня каких-то сведений о Восточном фронте. Тут я окончательно убедился, что он играет роль деникинца… После всех произнесенных мною показаний больше показать ничего не имею и виновным себя в чем-либо по отношению каких-либо антисоветских действий не признаю, в чем и расписываюсь.

Подпись Циолковского заверил следователь Ачкасов. Но вот что удивительно: оказывается, Константин Эдуардович писал свою фамилию через “а”, то есть Циалковский.

Тянуть резину Ачкасов не стал, и вскоре в деле появился главный документ, написанный красивым, каллиграфическим почерком. Приведу его почти без купюр.

Перечитайте этот документ еще раз, и вы увидите, насколько он страшен. С одной стороны, следователь делает вывод, что белые не знали Циолковского, но с другой — не предпринимает никакой попытки признать незаконность и мерзость “подставки”. Результаты гнусной провокации не оправдали возлагавшихся на нее надежд — и следователь пишет о полной недоказанности вины Циолковского.

Но как не хочется упускать добычу! И Ачкасов придумал иезуитский ход: раз нельзя расстрелять, то можно сгноить. Старый, больной, к тому же полуглухой человек за год концлагеря со стопроцентной гарантией отдаст богу душу. А формально все вроде бы правильно: и революционная бдительность соблюдена, и большевистская гуманность налицо — что такое год концлагеря, если и не таких, как этот старик, расстреливали сотнями.

Пустите переночевать на Лубянку

В принципе судьба Константина Эдуардовича была предрешена — он должен был погибнуть. Но… служили в ЧК и другие люди, не такие, как Ачкасов. Одним из них был начальник особого отдела МЧК Ефим Георгиевич Евдокимов. Не знаю, как он поступил с Ачкасовым, но всю его работу Ефим Георгиевич перечеркнул своей собственной резолюцией, написанной красными чернилами: “Освободить и дело прекратить. Е.Евдокимов. 1.12.19.”.

И — все! Циолковский оказался на свободе. В тот же день произошел довольно любопытный казус: Константин Эдуардович не смог сесть на поезд и не знал, где переночевать. Ничего лучшего, как вернуться в тюрьму и попросить ночлега там, он не придумал. И что вы думаете? В нарушение всех правил его пустили в камеру, а утром отправили в Калугу.

Так чекист и атеист Евдокимов стал ангелом-хранителем и спасителем Циолковского. К сожалению, у самого Евдокимова такого ангела-хранителя в нужный момент не оказалось: будучи кавалером ордена Ленина и пяти орденов Красного Знамени, в 1940-м он был репрессирован и лишь в 1956-м посмертно реабилитирован.

А у Циолковского впереди был самый плодотворный и самый счастливый период жизни: работа над новыми моделями аэропланов и дирижаблей, статьи о полете в космос, книги на философские темы, прогремевшее на всю страну празднование 75-летнего юбилея, признание его заслуг учеными всего мира. Страшно подумать, что всего этого могло не быть, что все могло оборваться холодным декабрем 1919 года, что один из величайших людей России мог сгинуть в подвалах Лубянки.


“В г. Киеве мне и Петрову было сказано начальником разведки князем Галицыным-Рарюковым, чтобы не ходить и не собирать сведения по фронтам и не подвергать себя опасности, а обратиться по адресу: г. Калуга, ул. Коровинская, 61, спросить Циолковского. Пароль: “Федоров — Киев”.

Циолковский должен назвать адреса пунктов, находящихся в Москве, где и должны давать полные и точные сведения о положении дел на фронте и красных войсковых частях”.


“ЗАКЛЮЧЕНИЕ

следователя Ачкасова по делу №1096

…Несмотря на все доводы Кучеренко, что через некоего Федорова он узнал в Киеве в стане неприятеля, что Циолковский знает все пункты организации Союза возрождения России, я делаю вывод, что белые Циолковского не знали.

Когда Циолковский стал догадываться, что Образцов является подставкой, он ему ни в чем не противоречил. В невыяснении принадлежности Циолковского и неполучении сведений сделал оплошность т. Образцов, он же Кучеренко, который погорячился, открывая себя деникинским агентом... Циолковский... переживший многое, и, как практик в жизни, сразу же догадался о посещении его Образцовым и тем самым скрыл свою принадлежность к организации СВР и место нахождения таковых.

А поэтому, ввиду полной недоказанности виновности Циолковского, но твердо в душе скрывающего организацию СВР и подобные организации, предлагаю выслать гр-на Циолковского К.Э. в концентрационный лагерь сроком на 1 год без привлечения к принудительным работам ввиду его старости и слабого здоровья.

Декабря 1 дня 1919 г. Следователь Ачкасов”.





Партнеры