Анютина ”сказка”

Корреспондент “МК” нашла реальных героев фильма “Восток—Запад”

3 июня 2006 в 00:00, просмотров: 1415

Историю подобной любви невозможно выдумать.

Молодая парижанка ради русского мужчины приняла советское подданство.

Она обречена была оставаться в СССР в самые страшные годы сталинских репрессий. Пережила измену мужа, обрела новую семью и лишь через девять лет тайно вернулась на родину, чтобы до конца жизни вспоминать того, кто ее предал.

В номинированном на “Оскар” фильме “Восток—Запад” безумную страсть между русским и француженкой сыграли Олег Меньшиков и Сандрин Боннэр.

В реальной жизни эту женщину зовут Анн-Мари Лотт.

Сейчас ей 93 года...


…Девушка взяла в руки маникюрные ножницы. Несколько секунд смотрела на них, а затем — словно в омут с головой — отрезала свои длинные красивые ногти.Коротко, почти до мяса. Девушка сложила ногти в коробок из-под спичек. “Пусть у меня отняли все: мою родину, мою семью. Но мои ногти принадлежат только мне.

Я похороню их дома, во Франции, когда вернусь”, — и она решительно задвинула крышку.

Ее зовут Анн-Мари Лотт. Ей сейчас 93 года.

Я вхожу в ее дом в центре Латинского квартала.

Дому — пять столетий. У него толстые каменные стены и входная дверь, которую невозможно открыть, если не наляжешь на нее всем телом.

Два высоких и крутых лестничных пролета, закрученных в спираль, в квартиру Анн-Мари — будто годы, отделяющие ее от прошлого.

И идти сейчас вниз, по ступенькам-воспоминаниям, гораздо легче, чем когда-то подниматься наверх.

Под небом Монпарнаса

Начнем с начала. С самой нижней ступеньки.

Семья Анн-Мари жила на берегу Атлантического океана, на маленьком зеленом острове, который был так красив, что его называли просто — “прекрасный остров”, Бель-Иль.

Мать Аннет овдовела в 34 года — отец девочки погиб на германском фронте, — и она так и не вышла больше замуж. Она прожила до 102 лет одна, занимаясь тем, что каждый день с утра до вечера вышивала на пяльцах чудесные кружевные салфетки.

Дни ее дочери протекали среди голубого неба, синей воды и белого песка. Вот семилетняя Аннет бежит по кромке пляжа. Вслед за кружевным платком, что нечаянно улетел в океан.

Она еще не знает, что это — кадр из будущего.

Жизнь — как платок, унесенный по воле ветра.

— В семь лет меня насильно отправили учиться в Париж, — говорит сегодня Аннет. — Этот отъезд стал потрясением для меня. Я яростно восстала против этого мира, который лишил меня отца, а потом — из-за принятых в обществе норм поведения — обожаемой матери.

Ей было 18, когда, прогуливая уроки в лицее, она забрела на Монпарнас. Художники и поэты, уже гениальные, но еще нищие, царили там в те дни. По вечерам сидели в знаменитом кафе “Купол”, где за каждым постоянным посетителем был закреплен свой столик.

Чуть больше десяти лет прошло после конца Первой мировой, перевернувшей прежние представления о том, как следует жить.

Эти талантливые люди были дерзкими бунтарями. “Они хотели взрыва вокруг себя”, — говорит Аннет Лотт.

Они были равны и бедны. Для творчества — одна общая мастерская, время обладания которой расписывали заранее.

— Жадностью выделялся только Марк Шагал, — с улыбкой вспоминает француженка. — Он никогда и никого не приглашал в гости. Хотя его дочь Ида, моя подруга, много лет спустя рассказывала мне, что из Парижа отдыхать на юг Франции отец ездил на такси. Модильяни — тот действительно был нищим, денег ему хватало лишь на чашку кофе. Я видела, что он расплачивается картинами, чтобы поесть.

Русские обитатели Монпарнаса — отдельной строкой. Не спившиеся аристократы-эмигранты, отчаянно тоскующие по родине, а те редкие представители нового мира, которых выпускали на длинном поводке из России во Францию, чтобы продемонстрировать за границей благородство советской власти.

— Я познакомилась с Ильей Эренбургом и его женой Любой, — вспоминает Аннет. — О, надо сказать, что в то время я прочла уже его роман Le rapace. А мои родные зачитывались произведениями вашего Толстого. Наташа Ростова — это имя как музыка. В “Купол” приходили Борис Пильняк, Исаак Бабель, но ваши писатели, кроме Эренбурга, не интересовали меня — я предпочитала живописцев.

Вот 20-летняя Аннет позирует в мастерской для художника Пеллана, дверь отворяется, и входит еще один русский.

Он был такой, чтобы влюбиться с первого взгляда.

— Моего избранника звали Саул Рабинович, он был скульптор, я называла его Раби, — говорит Аннет. — А он меня нежно: “Мое дитя!” Выехать за границу Раби разрешил Луначарский. Мой любимый прекрасно говорил по-французски. С ним я немного учила ваш язык. Как-то к нам приехали друзья Раби, писатели Ильф и Петров. Я вхожу с чаем в гостиную: “О, Аннет идет!” — восклицают хором Ильф и Петров. Услышав это, я не выдержала: “Вы думаете, я не знаю, что такой и-ди-от? Зачем вы оскорбляете меня? Я читала роман Достоевского”.

Вместе с безграничной свободой в европейский воздух примешивалось ощущение далекой, но неминуемой беды. Будто дорогое вино, постепенно скисая, превращалось в уксус.

В соседней Германии к власти пришел Гитлер. Евреев сгоняли в гетто. Столики в “Куполе” все чаще пустовали. Все меньше там велось праздных бесед, богема спорила теперь о будущей войне.

— Разговоры Эренбурга с Раби о политике были мне неинтересны, — усмехается госпожа Лотт. — Я жила своей любовью. Раби собирался возвращаться на родину. Он был еврей и из-за этого, конечно, тоже спешил покинуть небезопасную Европу. В Кремле ему предложили блестящий заказ — вылепить бюст Орджоникидзе, обещали дать за это квартиру, звание, большой гонорар. Я должна была отправиться следом как законная жена.

— Какой шарман, — восторженно произнесла мама Аннет, узнав о замужестве дочери. И отложила в сторону свои вечные пяльца. — В России у тебя наверняка будет родственница по имени Наташа. Все как в русских книгах. А я приеду к тебе в гости…

С собой Аннет взяла полный чемодан платьев, духи, косметику, кружевное нижнее белье. И даже старинную мельницу для кофе.

Напоследок, как самое сильное доказательство чувств к Раби и для того, чтобы ей разрешили положить в чемоданы побольше вещей, девушка пришла в советское посольство. Где взамен прежнего синего получила красный паспорт.

Так просто она отказалась от своего французского гражданства.

Поматросил — и бросил

На московский перрон Аннет Рабинович ступила 11 июня 37-го года. В день, когда арестовали маршала Тухачевского. “Может быть, вы все-таки передумаете, мадемуазель, — крикнул ей проводник. — Я готов подбросить вас обратно до Парижа”.

Аннет улыбнулась, волоча за собой неподъемный багаж. Ее встречал любимый Раби и его тетя, и русская кузина, которую — вот чудеса! — действительно звали Наташа.

Но вместо того, чтобы отправиться с молодой женой в их новую квартиру, Раби привез Аннет в грязную коммуналку.

Положил двадцать рублей на стол: “Идите купите себе что-нибудь поесть”. И — исчез. Куда? Зачем? За что?

— Еще до отъезда Аннет с Раби договорились: если он напишет о том, что лысеет, — это значит, что ехать в Москву нельзя, — добавляет 45-летняя Люсиль, внучка Аннет. — И он действительно писал о том, как его волосы исчезают с его головы, но бабушка предпочитала пропускать эти фразы. Она была упряма и влюблена. Так что, получается, сама виновата в том, что произошло потом.

К тому времени “царский” заказ — бюст Орджоникидзе — стал уже никому не нужен. Нарком Серго неожиданно “покончил с собой”.

Но вовсе не из-за большой политики “любимый Раби” вдруг охладел к наивной француженке.

— В марте 37-го от туберкулеза умер писатель Ильф, — говорит Люсиль. — Его вдова Маруся была первой любовью Раби, и он тут же воспылал к ней прежними чувствами. Он переехал жить в квартиру Ильфа и забыл о моей бабушке. Надо сказать, Раби вообще был большим донжуаном по жизни, просто наивная и влюбленная бабушка в Париже этого не успела заметить.

— Я хочу принять ванну, — объяснила жестами плачущая Аннет соседке по коммуналке. Та привела ее в комнату, где на веревке висели мокрые женские панталоны, а в углу стояло чугунное корыто, накрытое деревянной крышкой. Внутренности этого корыта оказались набиты квашеной капустой. Как хочешь — так и купайся!

Это было похоже на страшный сон: когда садишься в знакомый поезд, едешь по давно и хорошо изученным местам, а приезжаешь, например, на Луну.

— Я разыскивала Эренбурга, чтобы он помог мне избавиться от этого кошмара, — объясняет Аннет. — То, что Раби развелся со мной, что я осталась одна в чужой стране, — это было невероятным. И из-за своего легкомыслия я не могла пересечь обратно французскую границу с красным советским паспортом.

Она стояла на берегу Москвы-реки, сочиняя про себя письмо Сталину, изящно и логично, как ей казалось, объясняя по-французски русскому вождю необходимость своего возвращения домой.

Как только письмо закончится — она прыгнет вниз. Аннет убедила себя в этом. Но вдруг кто-то ухватил ее за подол легкого платья. Это был Эренбург.

— Забудьте о том, что вы француженка, забудьте дорогу в ваше посольство, — как отрезал старый знакомый. — Если хотите выжить, затеряйтесь в толпе. Вы теперь — москвичка Анюта.

Соседки по коммуналке в ее отсутствие поворовали дорогие парижские туалеты и расхаживали в них потом на общей кухне, зная, что пожаловаться бессловесная Анюта никому не может.

Они не были злы, эти несчастные женщины, труженицы производства, стахановки, выливавшие на себя одеколон “Красная Москва”, чтобы хоть как-то заглушить запах кислой капусты.

Но иностранка казалась для них легкой добычей, другим биологическим видом, классовым врагом на собственных квадратных метрах.

Каждые десять дней Аннет вынуждена была переезжать на новое жилье, ведь у нее не было постоянной прописки в Москве и ей нельзя было привлекать к себе лишнее внимание властей.

“Икра, масло, калач” — первые слова, которые выучила она на русской земле. Но на 20 рублей, брошенных как подачка первым мужем, икры и масла было не купить.

Оставалось питаться одними черствыми калачами.

Знакомый Раби, известный архитектор Илья Ванштейн, предложил Аннет поселиться у себя. В красивом доме со старинной мебелью на Земляном Валу, тогда — улице Чкалова.

Аннет чувствовала, что нравится хозяину дома. Нет, совсем не так, как “дорогому Раби”, — без накала страстей под звездным небом Монпарнаса, — но он все же искренне жалел ее.

“И однажды бабушка выпила вечером слишком много портвейна, а когда проснулась, рядом был Ванштейн, который и стал в итоге моим дедушкой”, — усмехается внучка Люсиль.

Аннет вышла за него замуж. А что еще ей оставалось?..

Красное на черном

Свою первую дочь Мими (Людмилу-Люсиль) Анюта родила через неделю после начала войны. В день, когда фашисты впервые бомбили Москву.

Кровавые следы тянулись за Аннет, только что родившей, в подвал, в бомбоубежище.

— Дайте мне взглянуть на моего ребенка, — по-французски кричала молодая мать, вглядываясь в красные личики укрытых в бомбоубежище младенцев.

— Страшны были даже не бомбежки, — утверждает мадам Лотт сейчас. — Вокруг меня и Ильи бесследно пропадали люди. Я выучила новую фразу по-русски: “Его взяли!” Ванштейн ушел в ополчение, и я не знала, когда снова увижу мужа. А единственный друг, который приносил мне вести с фронта, был Илья Эренбург, который работал корреспондентом “Красной звезды”.

Дочка часто болела, и Аннет боялась отдать ее в ясли. Хотя она, как все, должна была трудиться для фронта.

Во время одного из коротких приездов мужа домой Аннет совершила “акт саботажа” — чтобы не выходить на производство, она забеременела опять и родила еще одну девочку — Мари-Анну.

Перед родами Аннет весила всего 50 килограммов, худенькая, истощенная, с горящими от дистрофии глазами. Ах, этот непередаваемый французский шарм! А в ее меню в те дни были только серые непропеченные лепешки из лебеды.

— Власти бабушку не трогали. Может быть, заступничество Эренбурга помогало, но скорее всего из-за ее искренней и пламенной ненависти к немцам, в 1914-м году лишившим ее отца, а теперь снова заставлявшим страдать всю семью, — говорит Люсиль.

Вот по Садовому кольцу гонят немецких пленных, Аннет пролезает сквозь толпу народа. “Сволочи, ненавижу!” — кричит она по-русски ободранным и испуганным фрицам.

— Зачем ты так, дочка, — вдруг оборвала ее незнакомая старуха в платке и бросила кусок хлеба пленным. — Посмотри на них, может, и наших так же где-то гонят, может, им тоже кто-то даст поесть, так что молчи. Надо учиться прощать!

Надо учиться прощать, даже своих врагов, даже если сердце простить не может. Эту главную заповедь русских Аннет усвоила назубок.

Вскоре Илья Эренбург объяснил ей, что обстоятельства изменились. Нет, ей все еще нельзя вернуться в оккупированный Париж. Зато французы теперь — наши союзники, участники Сопротивления, и Аннет больше не надо скрывать национальность.

— 14 июля 43-го года, в годовщину взятия Бастилии, во французском посольстве состоялся большой прием, — говорит мадам Лотт. — Эренбург позвал меня туда: “Пойдем выпьем настоящего французского шампанского!”. В зале посольства были Молотов, Булганин, Микоян, Каганович. Я оказалась среди них единственной женщиной. Эренбург взял меня за руки и подвел к Молотову: “Это наша петит (маленькая. — Авт.) француженка”.

Она стала полноправной хозяйкой французской военной миссии. Провожала под руку с приехавшим в Москву генералом Пети на фронт летчиков из эскадрильи “Нормандия-Неман”. Танцевала с ними на прощание фокстрот в синем платье с аляповатыми алыми розами, одолженном ей Линой Прокофьевой, женой легендарного композитора. “Лина была маленькая и толстая, а я — высокая и худая, ее платье мне не шло, но оно все же было очень нарядным”.

А через день Анюта встречала тех героев-пилотов. Их цинковые гробы летели обратно в родную Францию.

Туда, куда сама она по-прежнему не имела права вернуться.

Блины от прекрасной мадам

В 46-м, после победы, Илья Эренбург посоветовал Аннет побыстрее просить временную визу на выезд.

— Я была уверена, что мне позволят забрать с собой лишь одного ребенка, а второго оставят здесь в заложниках, — говорит мадам Лотт. — Ночами я смотрела на своих спящих девочек и невольно выбирала одну из них... Ту, которую заберу с собой. Когда русское правительство дало разрешение, в котором было написано, что можно взять в отпуск во Францию обоих детей, я упала в обморок.

Аннет честно призналась мужу, что ни за что не приедет назад. Илья понимал, наверное, что видит жену и дочерей последний раз в жизни, что их бегство, когда его обнаружат, сломает ему карьеру.

Но он слишком любил свою Анюту. И поэтому просто попрощался с ней, сказав, что будет очень рад за нее, если она вновь обретет родину.

На календаре в парижском аэропорту было 12 июня 1946 года, прошло ровно девять лет и еще одни сутки после того дня, как Анн-Мари Лотт покинула Париж.

Она вернулась в него совсем другой.

— Я позвонила дальним родственникам, чтобы они приехали за мной в аэропорт. Мой голос дрожал от волнения и страха, что телефон не возьмут или номер изменился. Но трубку снял дядя: “Анн-Мари, обед подан, ровно 12. Но мы скоро выезжаем”, — так обыденно сказал он, как будто бы и не было стольких лет разлуки.

Через три месяца ее и девочек, пропавших во Франции трех советских гражданок, начали искать сотрудники посольства и НКВД.

И на этом свете существовало единственное место, где она могла затеряться. Там, где самое голубое небо, самое яркое солнце и самая синяя вода в океане. Где старенькая мама неизменно с утра садилась вышивать свои кружевные салфетки.

Тридцатилетняя Аннет бежит по кромке белого пляжа. Вслед за кружевным платком, что нечаянно улетел в Атлантику.

Она знает, что это — кадр из ее прошлого.

Жизнь — как платок, унесенный по воле ветра.

— В затерянном Бель-Иле вместе с дочерьми бабушка прожила в одиночестве еще десять лет, вздрагивая от каждого стука в дверь, — говорит Люсиль. — Ваши спецслужбы искали ее у родных. По тем парижским адресам, которые она оставила в посольстве. И в конце концов забыли про нее, ведь никаких государственных тайн бабушка не знала.

На острове, после многих одиноких зим, сорокалетняя Аннет встретила Жака, который был моложе ее на десять лет.

На те самые десять лет, выброшенные из ее французской жизни.

Они стали жить вместе. “Но замуж бабушка так больше и не вышла. Ее отношения с Жаком были спокойными и глубокими, без русского надрыва”, — объясняет Люсиль.

Надо было чем-то кормить большую семью. “Тогда я открыла на пляже маленький ресторан, в котором продавала блины, испеченные мной из гречневой муки, с разной начинкой — с яйцом, сосисками или грибами, — говорит Анн-Мари. — Бизнес принес успех. После большой войны люди всегда хотят много кушать. Вскоре слух о прекрасных крепах (блинчиках — Авт.) мадам Лотт прошел по всему бретонскому побережью”.

Второй свой ресторан Аннет открывала уже в центре Парижа. Она купила старинный дом в Латинском квартале, напротив бульвара Сен-Жермен. Сдавала его в аренду, и с большой прибылью. Она разбогатела благодаря блинчикам.

Да, после страшных лет в России Аннет уже не боялась рисковать и идти напролом. Она вообще ничего не боялась.

Письма издалека

...Ну вот мы и подошли почти к концу этой истории. На лестничном пролете дома мадам Лотт осталась одна, самая верхняя ступенька.

В конце 60-х Анн-Мари стала получать любовные письма из России. От бедного Раби, который хотел, чтобы “дорогая Аннет” простила и приняла его.

Раби каялся в том, что допустил ошибку, бросив ее когда-то на произвол судьбы. Он говорил, что она осталась главной любовью его жизни.

Аннет, плача, прятала эти послания от Жака. И тайно посылала в Москву дефицитные лекарства для Раби, который был уже смертельно болен. “Бабушка не любит вспоминать об этом, — объясняет внучка Люсиль. — Но, наверное, она так и не смогла до конца забыть первого мужа. Для нас, французов, это не совсем нормально — умение безоглядно прощать предавшего тебя, но ведь недаром моя бабушка стала немножечко русской? За эти годы любовь к Раби переросла у нее в любовь к России, к своей прошедшей юности. Конечно, она помнит плохое, что связывало ее с вашей страной. Но хорошего все равно было больше”.

Старухи в коммуналке, что сидели с ее дочерьми, когда она уходила на работу. Случайные попутчики, делившиеся с ней в годы войны корочкой черствого хлеба. И даже Вячеслав Михайлович Молотов, поцеловавший “петит француженке” руку на званом приеме: “За нашу общую победу!”

Уже в перестройку Аннет купила турпутевку в СССР, но в последний момент порвала паспорт с визой. Страх пересилил любовь.

— В 17 лет я тоже впервые отправилась в Россию. Меня пленили рассказы бабушки, они были как страшные сказки, — говорит внучка Люсиль. — Я взахлеб учила русский язык. Перед отъездом бабушка взяла с меня клятву: “Никогда не выходи замуж за русского!”

...Она настоящая француженка. То есть женщина без возраста и грустного прошлого. Как выдержанное вино, которое с годами становится только лучше.

Впрочем, сама мадам Лотт до сих пор предпочитает водку. “Ты привезла ее в Париж?” — говорит по-русски 93-летняя Анн-Мари, встречая у дверей спецкора “МК” и поправляя нитку жемчуга на своей тонкой и длинной шее.

В прошлом году Люсиль Гублер, родная внучка Аннет, описала жизнь своей бабушки и свою жизнь в России. Ее книга называется “Скажите мне о любви”. Роман победил на конкурсе лучшей книги в бретонском городе Нанте. Я увидела его в Москве, на Крымском Валу, и тут же захотела разыскать в Париже эту семью и эту странную русскую француженку.

Чтобы понять — за что же она все-таки полюбила нас?

В чем заключается наша “главная военная тайна”?

— Последняя глава нашего с бабушкой романа — словарь, — говорит Люсиль. — Там есть слово, которое на первый взгляд совсем не русское — ностальгия. По стране, которая не дает тебе ничего, кроме страданий, но которую тем не менее сразу начинаешь мучительно чувствовать. Без надежды на взаимность. Просто чувствовать, просто любить, и все, без объяснений. Потому что как только пытаешься объяснять — почему и за что, — то это уже не любовь, понимаете?..

А маленькая правнучка Аннет, дочка Люсиль, усердно повторяет на ночь знакомые русские слова: “Меня зовут Камиль. Мне семь лет. Я тоже мечтаю поехать в Россию”.

И я понимаю, что на самом деле история этой любви еще не закончена.

...Кстати, свои отрезанные ногти Анн-Мари Лотт закопала в земле Бель-Иля.




Партнеры