Юриев день

70 раз про любовь

21 сентября 2006 в 00:00, просмотров: 341

Беспартийный пролетарий плотник Михаил вынес из родильного дома сына и отнес его в соседний двухэтажный барак — в комнату на первом этаже. Новорожденный закричал в Москве 21 сентября, 1936 лет спустя после появления в семье другого плотника всем известного Сына Человеческого. Ничего такого не знал член “Союза воинствующих безбожников” Лужков. Как и то, что некрещеному младенцу выбрал имя, которое носил князь — основатель Москвы. (На это сходство потом обратил внимание Президент России, заметивший, что городу на Юриев везет.)


На вопрос, где все это случилось, я получил ответ:

— Мой барак находился на Павелецкой набережной, дом четыре дробь шесть, вблизи седьмого хлебозавода.

Завод тот — в 3-м Павелецком проезде. Сохранился бывший родильный дом, за оградой которого — больница. Место сломанного барака занял после войны десятиэтажный “сталинской” архитектуры дом, в котором не довелось пожить выросшему в хулиганском дворе Юрию Лужкову. На Дербеневской набережной — его школа, где однажды учительница в сердцах сказала: “Ты, Лужков, допрыгаешься!”

Анна Ахматова призналась, что лирика рождалась из такого сора, о котором не догадывались поклонники поэзии. Из какого сора проистекла любовь Лужкова к родному городу, дает представление его книга “Мы дети твои, Москва”. Он упоминает с ностальгией “пожарку”, “картонажку”, “мыловарку”, “кочегарку”, в окружении которых вырос в одной комнате на шестерых. Пейзаж заводской окраины формировали барак пожарной части, цеха картонажной, мыловаренной фабрик, где из дурно пахнущих субстанций добывали дефицит фронтовых и голодных лет. Огонь в печи хранила матушка, когда муж и отец трех сыновей воевал и томился в германском плену. Сыновья так голодали, что лишь однажды, наевшись белой глины, почувствовали себя сытыми.

Когда растешь в окружении ампирных особняков Арбата, естественно, начинаешь чтить “малую родину” и петь о ней. Кто слышал речь мэра в минувший День города, заметил, как дрогнул его голос при упоминании “любимого города”. Это чувство не гаснет в душе сына пролетарской окраины всю жизнь.

Трудно поверить, что играющий в футбол и теннис, по своей воле сбросивший вес и помолодевший мэр Москвы сегодня отмечает 70-летие.

Каждое утро в 8 часов он поднимается на пятый этаж “красного дома”. По вторникам собирает правительство города, давно признанного “государством в государстве”. По субботам из Лужников едет на стройки, которые либеральная печать иронично окрестила “большими проектами Лужкова”. По этому поводу прочел однажды высказывание губернатора Северной столицы: “Ну что он, маленький, в кепке, бегает перед экранами по какой-то стройке. Мэр должен подписывать бумаги, а не бегать по стройкам”.

Но градоначальник Москвы — в сущности градостроитель.

Неполитик всероссийского масштаба

— Такие люди, как Лужков, рождаются раз в сто лет, — сказал о нем его первый заместитель, управляющий стройкомплексом в миллион рук. Пораженный руководящим даром шефа и друга, он признается, что входит в кабинет мэра со своим мнением, а выходит — с его, зная, что тот всегда прав.

Так он говорит не из подобострастия и лести, а потому, что не раз за минувшие годы убеждался: Лужков оказывался прозорливее тех, кто по должности не только ниже, но и выше него. Когда Россия подверглась “обвальной приватизации”, Москва пошла к рынку своим путем и обогнала всех. Когда Кремль звал москвичей на баррикады Тверской, градоначальник убеждал сидеть дома и его не защищать. Свежо в памяти, как на улицы больших городов выходили толпы возмущенных стариков, а в столице обошлось без протестов в связи с отменой льгот. Потому что в который раз “отец города” нашел самый верный путь, проявил характер, отстаивая интересы страждущих, и оказался прав.

За семьдесят лет Лужков прожил две разные жизни. Одна проходит сейчас на казенной даче за городом, с женой и дочерьми. На виду у всех — проявляется в неустанных заседаниях, встречах, интервью, поездках по Москве и далеко от нее, публичных выступлениях и уединениях, чтобы писать “о городе, о мире, о себе”. Другая жизнь, длившаяся свыше полувека, не отличалась от биографий сверстников. Учеба в “керосинке”, Институте имени Губкина, студенческие вечеринки. Поездка на целину. Диплом инженера-химика, подъем по карьерной лестнице со ступеньки младшего научного сотрудника. Жизнь с женой и двумя сыновьями в типовом доме на Полимерной улице. Закончившаяся трагедией — смертью жены — и сменой профессии.

Новая жизнь началась, когда начальника главка Министерства химической промышленности СССР уговорили стать в годы перестройки заместителем председателя исполкома Моссовета, бросив на тухнущие овощи и взрывоопасные кооперативы. На Тверской улице, в “красном доме”, вдовец познакомился с кооператором Еленой, вышедшей за него замуж.

На новом поприще проявил себя тем, что советская Москва, хронически страдавшая от гнили на овощных базах, где пролетарии умственного труда по принуждению перебирали картошку и капусту, забыла о ежегодных мобилизациях на трудовой фронт. Геракл очистил авгиевы конюшни. Лужков повторил его подвиг при социализме.

Пророчество школьной учительницы могло сбыться. Не пройдя школу выживания в аппаратах партии, не раз попадал в ситуацию, когда казалось, что “допрыгался”. В Комитете партийного контроля за то, что поменял утопические нормативы на реальные, чуть не остался без партбилета. Вышел оттуда с решением: передать дело “товарища Лужкова” прокурору.

Всей Москве этот товарищ стал известен 12 апреля 1990 года, когда буйные народные депутаты, забыв о Дне космонавтики, избирали председателя исполкома, то есть главу правительства города. Тогда на вопрос — на какой платформе стоите: демократ или коммунист, к какой партии принадлежите? — они услышали:

— Я был и остаюсь на одной платформе. Хозяйственной. Я из партии хозяйственников!

Жизнь вскоре превратила матерого хозяйственника в твердого политика. Год спустя, в августе, пришлось разговаривать с генералами, которые ввели в Москву танки и не спешили уводить их с улиц. Сугубо штатский человек, не служивший в армии, предъявил ультиматум командующему Московским военным округом, назначенному военным комендантом Москвы:

— Если к шестнадцати часам в городе останется хоть один танк, мы будем их жечь…

На следующий день Лужков преградил путь толпе, пытавшейся ворваться в здания ЦК и начавшей бить стекла на Старой площади:

Вооружившись мегафоном, приказал:

— Отключить телефоны! Опечатать входы и выходы в здание! Отключить водопровод! Отключить электричество! Отключить все системы снабжения!

Закончил экспромтом, снявшим напряжение толпы:

— Кроме канализации! Чтобы не наложили в штаны!

Всей России он стал известен 10 декабря 1992 года, стоя на трибуне Верховного Совета России. Тогда один из депутатов, недовольный ситуацией в Москве, внес предложение:

— А давайте снимем этого Лужкова! Прямо сейчас! Вношу предложение! Прошу поставить на голосование! Кто “за”?

Вот тогда на экране телевизоров все увидели, как Лужков расхохотался, словно услышал не угрозу, а анекдот.

И дерзко сказал в микрофон:

— Извините, не получится. Не вы избирали мэра.

Лужкова дважды выбирали мэром Москвы. Эту должность безуспешно пытались занять два бывших премьера России, угрожавшие москвичам тяжким кризисом, вроде дефолта, если они не расстанутся с ним. Он побеждал с невиданным при демократическом голосовании перевесом — в 88 и 70 процентов. О таких результатах не мечтают самые популярные президенты.

Чем объяснить эти проценты доверия?

Тем, что, по его признанию, чувствует личную причастность “к каждому сантиметру городской территории, каждой трещине на асфальте”. Той любовью, что, по словам Данте, “движет солнце и светила”. А по словам Лужкова — “не увядает в заботах повседневности”.

Что же он натворил!

Отвечая на вопрос анкеты: “Любимый политик?” — Лужков назвал забытого при советской власти купца Алексеева, который в конце ХIХ века дважды избирался головой Москвы. Выбрали бы непременно и в третий раз, если бы в день голосования его не застрелил в кабинете городской Думы умалишенный.

До Алексеева Первопрестольная жила как средневековый город — с удобствами во дворе, выгребными ямами, колодцами, фонтанами, откуда развозили по домам воду в бочках. На подступах к “большой деревне” путники говорили, затыкая нос: “Москвой запахло”. Пригнанный в город скот забивали где попало. Этот голова со всем этим безобразием покончил, создав европейскую систему жизнеобеспечения.

Разворошив вековое купеческое гнездо на Красной площади, построил самый большой в мире комплекс торговых рядов. Он и сейчас не уступает размерами крупнейшим универмагам Нью–Йорка. Станиславский писал тогда о брате: “Бедного Колю ругают по Москве за ряды”. При нем появилась Третьяковская галерея. Алексеев открывал училища, больницы, мостил дороги, разбивал бульвары. Много строил.

Лужкова восхитило, что его предшественник “извлекал творческую энергию из, казалось бы, гиблого обстоятельства”, применял тактику, основанную на “быстроте, натиске, импровизации”. Так поступал сам, когда менял социалистические нормативы на капиталистические, развязал руки малому и среднему бизнесу, удержал разваливавшийся строительный комплекс, боролся за памятники, которые пытались у города отнять. Понадобилось сто лет, чтобы после Алексеева, гиганта ХIХ века, родился Лужков. Он сделал для родного города столько, сколько не удавалось в ХХ веке никому, кто занимался и управлял столицей СССР.

Став мэром, облетел город на вертолете. Москва восхитила и огорчила: “Красиво и ужасно”. Поражает точный и беспощадный диагноз, который поставил “хозяйственник”, до той поры не занимавшийся градостроительством. Его ужаснули дырявые крыши, порушенные церковные купола, вырванные из живого пространства дома, чуждые духу улиц “коробки” и пустыри — следы большевистского своеволия.

Коммунисты, взяв власть, “купеческую Москву” стремились превратить в “столицу мирового пролетариата” при Ленине. В “образцовый социалистический город” при Сталине. В “образцовый коммунистический город” при Брежневе. Хрущев обещал коммунизм в 1980 году.

Что успели за семьдесят лет?

Ленин особняки и доходные дома превратил в жалкие коммунальные жилища, возвел башню радиостанции, призывавшую к мировой революции, в Донском монастыре зажег огонь крематория и на городской свалке устроил выставку у Крымского моста.

Сталин сломал Тверскую, церкви и Храм Христа, прорыл силами рабов канал, оставил память о себе Выставкой достижений народного хозяйства, гостиницей “Москва”, станциями метро и высотными зданиями.

Хрущев втиснул в Кремль Дворец съездов, в Китай-город — гостиницу “Россия”, в переулки Арбата — “вставную челюсть”. Опоясал Москву кольцевой дорогой и заполнил пространство внутри МКАД тьмой типовых домов, загнав градостроительство в тупик.

При Брежневе Москва утешилась Олимпийскими играми, застраивала окраины и разрушалась в центре, не успев за долгие годы его правления установить памятник Победе и Октябрьской революции.

Поставив диагноз тяжелобольному городу, Лужков начал его лечить: строить с невиданной силой и ремонтировать то, что обрекалось прежними Генеральными планами на слом. Вдруг все, включая иностранцев, увидели: Москва красивая, не ужасная. Башенные краны с окраин вернулись в центр, закружили у Манежной площади, где торчал камень, напоминавший о юбилее революции, у которой, как пелось, не было конца.

Почему все как в сказке удалось в самые трудные годы для России? Когда в других городах ничего не строили, не платили зарплаты, не топили дома? Потому что “отец города” не выпустил из рук вырываемый радикальными либералами рычаг муниципальной власти, в сущности государственной, в границах Москвы. Этим рычагом удалось удержать от падения комплекс, строивший каждый год 3 миллиона 600 тысяч квадратных метров жилья. То было высшее достижение социализма, быстро утраченное при перестройке бездарными управителями. Ныне спасенный комплекс дает 5 миллионов квадратных метров в год Москве, не считая миллионов в других городах России и за ее пределами.

При Лужкове совершилась революция в градостроительстве, архитектуре вернули отнятое достоинство, право творить, а не чертить. Поэтому появились жилые образования с именами — вроде “Алых парусов” у Москвы-реки и “Гранд-Парка” на Ходынском поле, все другие, с невиданным прежде комфортом.

Ругать — не строить

“Бедного Колю ругали по Москве за ряды”. Лужкова — за все. За Манежную площадь, превращенную в “Охотный Ряд”. За Храм Христа, восставший, как птица Феникс, из пепла. За Старый Гостиный двор, ставший под прозрачной крышей местом праздников при любой погоде. За Музей Отечественной войны и памятник Победе, задуманный при Сталине, заложенный при Хрущеве и забытый при Брежневе. За монумент Петру, который одни рвались демонтировать, другие — взорвать. За небоскребы “Нового кольца Москвы”. Такие проекты в мире считаются привилегией президентов. Они стали делом мэра Москвы.

Напомню заголовки газет, хватавшие за руки Лужкова, когда он не по чину брался за “царское дело”:

“Стройка у стен Кремля не сулит никакой удачи”.

“Роются в Москве ямы и возводятся башни”.

“Призрачный платоновский “Котлован” зияет посреди Москвы”.

“Все объекты — пример небывалого волюнтаризма”.

“Поставив на зодчество, московский мэр рискует проиграть”.

Не проиграл. Победил, поэтому мог бы сегодня пить по случаю юбилея шампанское, но не сделает этого, оставаясь верным давно данному самому себе слову.

Никто не приказывал ему восстановить взорванный храм, мало кто верил, что такое возможно в принципе. Побудило так поступить сыновнее чувство к Москве, пережившей в ХХ веке катастрофу “реконструкции” и засилье примитивизма. На его долю выпала задача с опозданием на сто лет вывести из пределов старой Москвы оставшиеся со времен крепостного права мануфактуры, преобразить запущенный срединный пояс.

Лужков и его правительство стремятся превратить Москву не в коммунистический, а в комфортный город. Этим желанием объясняются поступки мэра, удивляющие дерзостью и размахом. Он решился сломать сталинскую “Москву”, хрущевскую “Россию”, брежневский “Интурист”. Зауженную, лишенную света “дорогу смерти” превратил в магистраль, достойную любой столицы. Проложил Третье транспортное кольцо с эстакадами и тоннелями, приступает к Четвертому. Разрушил сотни “хрущоб”. Сталинские высотные дома дополняют небоскребы, не искажающие силуэт Москвы. Утопающий в огнях центр ночью выглядит лучше, чем днем, потому что не видны незалеченные глубокие раны на площадях и улицах, нанесенные в борьбе за “образцовый город”.

Известный в мире монументалист изваял и выставил в галерее на Пречистенке две шутливые статуи Юрия Лужкова. Одна в образе Дворника, выметающего метлой сор, другая — в образе Спортсмена, играющего одновременно в футбол и теннис. Все так. Дворником пришлось подрабатывать в студенческие годы, и должность нынешняя предполагает заботу о чистоте дворов. В футбол и теннис на седьмом десятке регулярно играет — все видели, как вышел на поле “Лужников” в матче с молодыми управленцами, состоявшемся по случаю недавнего Дня города.

Образам Дворника и Спортсмена недостает Строителя — в каске монтажника. В этом деле Лужков выразил себя наиболее полно. Веками об этих делах будут напоминать потомкам купола храма, крыши Лужников, Старого Гостиного двора и Манежа, эстакады и мосты, небоскребы, такие как “Федерация” и “Россия”, — монументы в честь государства российского.

В начале сентября город получил “Международную”, 172-ю станцию московского метро. В Царицыне открылись двери “Хлебного дома” — бывшей царской усадьбы, превращенной в дворец-музей. На Большой Дмитровке ожил дважды горевший Музыкальный театр. Военным вручили ключи от 500 квартир. А в конце сентября — день рождения Лужкова. Ему, перерезавшему красную ленточку перед входом в новостройки и на пути первого поезда, лучших подарков по этому поводу, чем эти объекты, придумать трудно. Хотя многие попытаются это сделать.

На Дне города Лужков в присутствии Путина пообещал в 2009 году увеличить экономический рост Москвы в два раза, на что Кремль уповает. Но начинал не с призывов к повышению производительности труда, а с неслыханного в советской столице лозунга:

— Москва будет прирастать историей и культурой!

Трудно вспомнить все театры, начиная с “Новой оперы”, все памятники, начиная с Достоевского, все музеи, персональные галереи художников,начиная с Церэтели, появившиеся в Москве согласно этой концепции. На очереди в музей — возвращенные армией городу Провиантские склады.

Другой приоритет озвучен в таких словах:

— У Москвы нет будущего без туризма!

Что это — не фраза, доказывают огни гостиниц в пять, четыре и три звезды. Они зажигаются на Тверской улице и Сущевском валу, в центре и на окраинах одна за другой, в обилии, как никогда прежде.

Но больше всего меня поразило совсем свежее признание Лужкова:

“Представляя себе, сколько еще нужно сделать для развития Москвы, мне кажется, будто мы еще ничего не сделали”. Значит, 70 лет — не вечер. А день, когда есть повод пожелать публично всего наилучшего тому, кто родился на радость жене, детям, родным, друзьям, соратникам... И Москве, которой действительно на Юриев повезло.




Партнеры