Критические дни №26

Пушкин — наш последний шанс. И если мы еще способны шутить — это тоже Пушкин.

30 октября 2006 в 00:00, просмотров: 228

Надоело быть хорошим человеком!

Сколько можно?!

Побыл хорошим — и хватит!

Надоело знать свое место, не садиться не в свои сани, иметь совесть, последним покидать тонущий корабль.

Особенно надоело последним покидать тонущий корабль. Это у меня вот уже где. В конце концов, молодежь однажды может и пропустить вперед. Хочется покинуть его первым, с гордо поднятой головой, не участвуя в этой толкотне возле спасательных шлюпок, унижающей капитанское достоинство.

Почему крысам можно покидать тонущий корабль первыми, а капитану — нельзя? Что ценнее для человечества — капитан или крысы?

Также надоело постоянно входить в чужое положение. Ведь уже заранее известно, что там, в чужом положении, ничего хорошего нет. Там темно, там паутина по углам и полное отсутствие денег. А главное — ни одной таблички с надписью “выход”. Огромный риск, что, пока ты будешь мыкаться в чужом положении, кто-нибудь займет твое. Пусть скромное, пусть особо ничего из себя не представляющее, но твое собственное, родное, к которому ты успел прикипеть.

Особенно начало раздражать, когда про тебя говорят, что ты хороший, что ты и мухи не обидишь.

Как это — я и мухи?.. Муху-то как раз могу. Даже и несколько мух могу. Видели бы вы меня на даче с мухобойкой. Могу и покрупней кого. Жука. Бабочку. Дальше начинаются проблемы. Можно нарваться на неприятности.

Стала раздражать фраза “Всему хорошему во мне я обязан книгам”. Ее повторяют с начала прошлого века. Кто ее сказал? Максим Горький? Не подумал и ляпнул. Или, может быть, он имел в виду, что всему хорошему он обязан своим книгам, за которые получал хорошие гонорары? И все-таки я бы эту фразу немножечко отредактировал. Например, так. “Всему хорошему во мне я обязан акциям Красноярского алюминиевого завода”. Подпись: такой-то. По-моему, звучит гораздо актуальнее.

Не прав был и Антон Павлович Чехов, когда пустил в мир свой афоризм: “В человеке все должно быть прекрасно — и мысли, и душа, и поступки, и одежда”. Нет, насчет одежды я согласен. Все остальное вычеркиваем. Пишем: “В человеке все должно быть прекрасно — и дача, и счет в банке, и автомобиль, и одежда”. Так, по-моему, будет гораздо правильнее.

Кроме того, раз уж привелось родиться хорошим человеком, сиди и молчи. Не выступай. Не выпячивайся. Не можешь молчать, коси под плохого. Говори, что тебя хлебом не корми, а дай только обидеть вдов и сирот. Иначе, как только узнают, что ты хороший, сразу придут и предложат съесть пуд соли или пойти в разведку. Это даже как-то становится однообразным. Обязательно — пуд соли или в разведку. Ни тебе цыпленка табака, и ни в кино или там в казино — а пуд соли и в разведку.

И еще надоело бороться за свободу слова.

Хочется наконец перестать за нее бороться.

Хочется вообще перестать про нее думать.

Ведь, чтобы была свобода слова, нужно, чтобы были какие-то слова. А то свобода слова есть, а слов никаких нет.

И почему-то сразу вспоминается Пушкин. Чуть что — сразу тут как тут Пушкин. Вот когда был Пушкин, никакой свободы слова не было. Пушкин был, а свободы слова не было. Наверное, это была какая-то его собственная, индивидуальная свобода слова, свойственная только ему и независимая от окружающего. Россия. Страна парадоксов.

Но это так, конечно, просто сказать — побыл хорошим человеком и хватит. Трудно сделать. В привычку, знаете, входит.

Лев НОВОЖЕНОВ.

Свои слова во славу Льва

Лева… Не тот у нас случай, когда — “ничего личного”. Напротив, его слишком много — лет 25 жизни, например.

Вывожу поздравительные слова признания тебе в любви и дружбе на полосе Сатиры & Юмора “МК”, где однажды ты и меня выпустил в свет. И — растил, пестуя. А скольких еще!..

В России надобно жить долго — и тогда до всего доживешь. Например, до поры, когда можно сказать: на Родине стоит быть узнаваемым. И — не только ради отсутствия проблем с ГИБДД. Совсем уж дешевой и пустой популярности в России не бывает. Быть узнаваемым — за дело и по делу. Как ты, например, кого узнают сегодня со взгляда, да и по одной интонации. Ты — это шедевры жанра для читателей и шедевры общения для нас. Мы пировали, мы хоронили общих друзей. Мы и сегодня любим одних и тех же. Когда-то ты лестно назвал одного из нас садовником Дружбы. А это прежде всего сам ты — Новоженов. Твои экспромты и поступки хочется цитировать и спустя годы.

Мы не блеем: “С юбилеем!” —

От любви к тебе балдеем.

Ну и — ценим, ч т о имеем…

Спасибо за все — от всех, Лева…

Владимир Вишневский.


Зачем дьяволу столько душ, один Бог знает.


Имеет связи в верхах, но связи с ними нет: у всех там мобильные телефоны отключены за неуплату.


У железного человека душа всегда в ржавчинах.


Если и ангелы в небесах выясняют, чей Бог милостивее, то нам там делать нечего: разберутся без нас.


Ждать удачи лучше всего

за любимым делом.


Сердце красавицы похоже на бронированный сейф, где место только деньгам.


Кролик берет количеством, мужчина — бахвальством.


Такие люди на слуху, что со слухом плохо стало.

Джанни ДЖАНИНИ.

Вот в чем вопрос!

Артисту Казачкину повезло, предел мечтаний любого лицедея — роль Гамлета — досталась ему, считай, сразу же после театрального училища. Умудренный наставник напутствовал: “Еще великий Евстигнеев говорил, что Гамлет сочетает в себе подвижность подростка с мудростью старца. С подвижностью подростка у тебя все в порядке. С мудростью старца намного хуже, поэтому будешь слушать меня”. И Казачкин слушал, слушал внимательно, раз от раза все более вживаясь в трагическую роль мятежного принца. Сменялись худруки, Офелии, Клавдии, Горации, Лаэрты, друзья, недруги, первые зрители Гамлета-Казачкина стали приводить на спектакли своих детей, а артист продолжал все глубже вникать в суть образа и все решительнее пытался отомстить вероломному злодею, влившему яд в ухо своего отца. Неожиданно и самому Казачкину влили яд в уши. Это сделал новый главный режиссер. Он говорил уважительно, но твердо: “Михаил Иванович, возраст стал мешать вам исполнять заглавную роль. Но было бы глупо с моей стороны не использовать ваш опыт, ваше глубокое понимание Шекспира, ваше глубокое проникновение в художественную ткань пьесы... Поиграйте Клавдия”.

Не нужно было заучивать слова, не требовалось длительных перевоплощений. Казачкин вышел на сцену в роли Клавдия и снова был великолепен. Менялись Гамлеты, прислужники, Розенкранцы, Гильденстерны, а Клавдий-Казачкин кричал и кричал: “Не пей вина, Гертруда!” Кричал, пока не задрожал голос. Клавдий с дребезжащим голосом никуда не годился, и Казачкин сам попросился в Полонии.

И вот он уже таился за портьерой, ожидая неизбежного исхода. С каждым разом стоять было все тяжелее, болели ноги. “Скорей бы уж”, — думал пожилой артист, слушая разговор Гамлета с матерью. Наконец, крик: “Здесь крысы!” — и спасительный удар. Казачкин с удовольствием падал, переводя дух. “Прощай, вертлявый глупый хлопотун”, — говорил Гамлет. “До свиданья”, — про себя откликался Казачкин-Полоний, загадывая следующее представление. А Гамлет все продолжал бросать резкости матери. Казачкин с сожалением подмечал, что роль молодой исполнитель не освоил. Не понял сути. Он запыхался, заговорил быстрее, надрывнее. Первый учитель Казачкина, выпускник еще той школы, говорил: “Чтобы Гамлет не тонул в собственной трагичности, Шекспир сделал его циником. Он говорит пошлости Офелии, убив человека, он продолжает беседовать с матерью так же, как и до рокового удара”.

Роль Тени отца Гамлета пришла сама собой. Ходить было уже тяжело, а призрак, на счастье, был малоподвижен, да и обозначал себя по ходу действия нечасто. Говоря о геенне огненной, подсчитывая свои земные окаянства, Казачкин с удовлетворением отмечал про себя, что грехов на нем немного. Если плел он интриги, то только на сцене, а что касается интрижек с молодыми актрисами, так то с кем не бывало. В подсчетах своих Казачкин был недалек от истины, человеком он не был подлым, делу глубоко преданным, и если где и бросил тень на свое актерство, то была это — Тень отца Гамлета.

Пришло время — не стало и этой роли. Призрак-Казачкин истаял. О старейшем актере стали поговаривать как об уходящей натуре, как об отработанном материале. Но он снова заставил говорить о себе. Хорошо зная, что череп бедного Йорика давно обветшал и прохудился, Казачкин завещал любимому театру свой череп. И не в качестве реквизита, а с обязательным указанием на афишах и в программках: в роли черепа б. Йорика — заслуженный артист России М.И.Казачкин. Поставив свою подпись под соответствующим договором, мастер вспомнил некрасовское: “Все что мог ты уже совершил” — и отошел навстречу неизвестности...

Когда гроб с телом артиста на руках вынесли из театра, раздались долгие аплодисменты. Хлопали в натруженные, сухие, пухлые ладони Офелии, Гертруды, солдаты, офицеры, гримеры, костюмеры, билетеры, осветители, администраторы и, конечно, три поколения зрителей.

Простились с Казачкиным тепло. Но ненадолго. Месяца не прошло, и он появился на сцене в своей новой ипостаси. Снова потянулись к театру поклонники Казачкина-артиста. Пришли и критики. Кто-то из них назвал обновленный спектакль в целом неплохим, кто-то — посредственным. Было и такое мнение: “...действующие и злодействующие лица играли роль вяло и безжизненно, от них так и несло закулисной нежитью. Живее всех выглядел М.Казачкин в роли Черепа королевского шута. В свете софитов он просто блистал на сцене и, безусловно, во многом искупил очевидные промахи постановщика. Всем нам, живущим, задал в тот вечер Михаил Казачкин вопрос: а является ли смерть помехою для великого актера?”

Андрей МУРАЙ.

Мечты лентяя

Лежу на поляне

И засыпаю.

О жизни без граней

Вяло мечтаю.

Очнулся я вскоре

И вижу картину:

Смерч землю кроет,

Все вокруг гибнут...

Лежу я, мечтая, —

Вот чудеса!

Не берет лентяя

Бог на небеса.

Платон ПАТРИКОВ.




Партнеры