Не сыпь солисту на рану

Николай Луганский: “Я никуда не пробивался. Просто настал момент, когда слушатель сам стал пробиваться на меня…”

1 декабря 2006 в 00:00, просмотров: 171

...Шумная консерваторская столовка, чашка чая. Приступим. Сегодня у меня на диктофоне музыкант непростой. Нет, разумеется, на Николая Луганского идет — и хорошо идет — его публика: имя создано. Посмотрите хотя бы на декабрьский график пианиста: сегодня — Лугано, завтра — Вена, без просвета... Но как для ряда слушателей, так и для многих коллег Николай продолжает оставаться “темной лошадкой”. В чем тут дело? Вот типичные каменья в его огород: в редких интервью — осторожен, на сцене — спокоен, стерилен, а кто-то вообще сострил — “безалкоголен”. Мол, никак не хочет “расколоться”, “обнажить душу”, выдать экспрессию! Двинуть по роялю, запрокинуть голову, истечь потом, забиться в экстазе, ведь это было бы так понятно...


Здесь мне вспоминаются слова Юрия Башмета, недавно сказанные по поводу скрипача Виктора Третьякова: “Можно резко отличаться звучанием. Интеллектом. Элегантностью или вкусом... А можно просто иметь гармонию и идти по тому пути, по которому прошли сотни выдающихся скрипачей, но все равно суметь сказать свое”. Вот этот чертов вопрос “идентификации”: ведь так хочется молодого исполнителя (Николаю 34 года) всунуть в какую-то нишу, раскусить, “пробить” в привычной системе координат. Вон, пожалуйста — Мацуев. Обаятельный мужик, за роялем — фавн, деспот, раб или Геракл, эпитеты сами собой текут. Мечетина: ну здесь вообще достаточен один поворот очаровательной головки... С Луганским же... Его отнюдь не злобные критики готовы поставить в упрек даже детскую фотографию с красным пионерским галстуком: вот-де, смотрите: прилежный, правильный мальчик!

Театры минус

— Гилельс или Рихтер? — мой первый вопрос скорее наивного, нежели провокативного свойства: мол, кто вам ближе?

— Все разговоры о “первенстве” — это больше человеческая комедия. Людям нужно, чтобы кто-то с кем-то соревновался, кто-то был выше или ниже. Вот оно — наше убогое представление о высоком искусстве! Но пусть соревнуются простые смертные. А два великих художника... Чем они схожи? Что родились с разницей в один год?

— Хотелось бы знать ваше мнение о том и другом...

— А я считаю, что музыка вообще не нуждается во мнениях. Равно как и в информационных поводах, будь то скандал или юбилей.

— И все-таки?

— Пусть будет так: отдельный вопрос о Гилельсе и отдельный о Рихтере.

— С удовольствием.

— Гилельса я еще в детстве слышал живьем, но по-настоящему стал открывать его лишь в последние годы в записях. И что удивительно: какие-то неповторимые вещи — скажем, как он соприкасался пальцами с роялем — нисколько не теряются в записи! Я сделал массу открытий, чувствуя его музыкальную материю...

Рихтера вживую слышал чаще. Например, его концерт в Амстердаме, когда он играл пять сонат Бетховена. Или незабываемые прелюдии Дебюсси в Москве... Они произвели на меня большее впечатление, чем почти все записи, которые я слышал позднее. Записи, будь они даже с концерта, а не студийные, все равно теряли по сравнению с ним “живым”... Да, у Святослава Теофиловича было очень сильное воздействие магнетическое, гипнотическое — как угодно назовите. Терпеть не могу разговоров о всех этих “полях”, но, сидя в зале, ты и вправду чувствовал его мощное биополе...

— Но не в записи?

— Это скорее характеризует меня как слушателя, а не Рихтера.

— Должен ли пианист “показывать” публике, как он работает?

— В конце концов, это же не так просто — выйти на сцену и сыграть! Есть некие привычки: играешь ты с большей амплитудой движения рук или с меньшей, подергивания бровей... И я не думаю, что это надо непременно записывать в “намеренные действа”.

— Вопрос о переходе грани искренности. С какого момента начинается показуха?

— Я никогда в жизни официально не скажу, что “данный исполнитель больше показывает, чем переживает”. Да, у меня иногда создается такое впечатление. Но обсуждать это не собираюсь, просто никогда впредь не пойду на его концерт. Для себя же объясняю это так: нет у тебя сильной страсти, сильного чувства — вот и компенсируешь это показом... Грустная вещь.

— На языке кино это называется “газировать образ”.

— Ну вот возьмем из жизни поводы для сильных переживаний: встретить любимого человека, с которым не виделись пять лет, или услышать известие о смерти... Но, согласитесь, даже в этих случаях наша реакция далека от театральной.

— В ваших исполнениях возможна “театральность”?

— Очень малый процент. Тут дело в том, что есть сама музыка, которая допускает элемент театральности. Скажем, произведения Листа, Берлиоза, Шостаковича — в значительной степени. И, быть может, это одна из причин, почему я мало играю этих композиторов. Намного меньше, чем Рахманинова, Бетховена и Шопена, где преобладает внутреннее переживание, а не “театр”. Рахманинов... Он написал мало. Очень. Но буквально все это (за исключением двух-трех опусов) — шедевры, ради каждого из которых стоит прожить жизнь, чтобы услышать и прочувствовать.

— Недавно спрашивал у Мацуева, по сколько тот часов в день занимается. Ответ меня, непосвященного, мягко говоря, удивил...

— Потому что сам вопрос — абсолютно интимен. Если какой-нибудь пианист вам что-то говорит по этому поводу — к реальности это не имеет ни малейшего отношения. Пианист сам не знает, как он работает. Это происходит за роялем, во сне, в самолете; можно ноты открыть, а можно к ним не прикасаться... Я каждый третий день жизни провожу в самолете: ну и как я буду заниматься по 5 часов, будь это даже необходимо?

Однако, скажу без позерства: в 95% случаев те вещи, которые ты сам с собой проиграл больше и дольше, в итоге на концерте звучат куда свежее, импровизационнее, чем те, которые ты только что выучил... Устрой сейчас чемпионат мира — кто быстрее всех выучит произведение — я бы не сомневался в победе. Но другое дело, что я никогда не добивался выдающегося результата от исполнения вещи, выученной за 4 дня.

Традиции минус

— Николай, вот как бывает: ребенка едва не с ремнем заставляют торчать у фортепиано, а как взрослеет — бросает все это к черту. Как вы перешли эту грань?

— К этому вопросу я не имею отношения. Мои родители (папа — физик, мама — химик) сами обожали музыку, посещали оперу, но... Когда папа еще до моего рождения увидел в разных семьях примеры того, о чем вы говорите, он сказал: “У нас музыкального инструмента не будет!” И вот я, маленький мальчик, подхожу к игрушке пианино и начинаю сам чего-то там тыкать, затем буквально за полдня осваиваю нотную азбуку, да потом еще поправляю папу, который неверно подобрал мелодию к песенке “Пусть всегда будет солнце”! Отец — умный и интеллигентный человек — покупает мне фортепиано. У него не возникал вопрос: учить или не учить. Я сам захотел. Родители уходили на работу, я один спокойненько садился за инструмент, играя в первую очередь не гаммы и этюды, а то, что мне было пока “не положено”...

И вообще, несмотря на то, что учился все время в Москве, я не являюсь типичным представителем “советской фортепианной школы”.

— Странно... Имея таких педагогов, как Кестнер, Николаева и Доренский...

— Объясню, в чем дело. Первые 6 лет со мной занималась Татьяна Кестнер — замечательный детский педагог. Но она была очень старенькая, слепая и никоим образом не могла следить даже за тем, как я держу руку. Она слышала. И давала мне правильный репертуар. После ее смерти я учился у народной артистки СССР Татьяны Николаевой. Она безумно много гастролировала, сидела в жюри, давала мастер-классы, поэтому и здесь я был предоставлен сам себе. Такого, чтобы педагог с тобой занимался два раза в неделю (как это положено), у меня никогда не было. Например, о каких-то двигательных профессиональных моментах я начал задумываться не в 12—13, а лет в 25 (когда уже поздно).

Сергей Доренский (от всего сердца поздравляю его с 75-летием!) учил меня свободе, как музыкальной, так и духовной, а не тому, как там двигать пальцами. Впрочем... Говорят же умные люди: “Тому, кто не умеет учиться, учитель не поможет, а тому, кто умеет, — учитель и не нужен”.

— Учеба учебой, но вот сетует же Денис Мацуев, что “в пианисты сейчас сложно пробиться”, имя себе сделать...

— Куда мы пробиваемся? Никто никуда не пробивается. Сотни пианистов каждый год дают концерты в залах Москвы. Просто потом на кого-то из них начинают пробиваться сами слушатели. И когда количество желающих достигает 1000—1500 человек — безо всякого телевидения и рекламы — вот ты и пробился. А если в тебя было бешеное вливание СМИ или зал набьется одними знакомыми, это все имеет лишь одноразовый эффект. Конкуренция? Если и есть недоброжелательство и зависть, то куда меньшие, чем среди певцов или певиц. Мне всегда приятно общаться со своими коллегами. Потому что талантливые люди интересуются самим творчеством, а менее талантливые тем, кто на какую позицию в рейтинге попал.

— И все-таки меня задела ваша реплика, что музыка не нуждается во мнениях, в СМИ… А как же пропаганда, например, фильм Феллини “Репетиция оркестра”?

— А мне совершенно не понравился этот фильм. Тот самый случай, когда мастер, находясь в таком возрасте и таком статусе, считает: все, что он делает, — непременно великое!

— А вы приветствуете в концерте совмещение музыки, например, с кинопроекцией?

— Дело вот в чем. Изначально музыка не была самостоятельным, но синкретическим искусством — частью религиозного действа в храме. Потом же эмансипировалась от храма; а уже в XX веке была масса попыток снова ее с чем-нибудь совместить. Но это уже суть синтетические попытки, во многом искусственные. И мне ближе классический сольный концерт: когда я, инструмент и слушатель...

— А вот такие композиторы, как Артемьев и Мартынов, не переваривают “ситуацию концерта”, когда все должны сидеть “по струнке”, не шевелиться, не участвовать...

— Хоть они и композиторы “классического авангарда”, но говорят о том, что напрямую относится к шоу-бизнесу: хлопать в ладоши, мотать головой в такт. Другое дело, я сам удивляюсь — насколько живуча форма академического концерта. Столько всего было за десятки лет активнейшей деятельности, а люди все равно продолжают заполнять зал и сидеть “по струнке”.

— И, уж конечно, “4'33''” Кейджа (4 с лишним минуты тишины) вы исполнять не будете?

— Есть такое понятие: энтропия — распад или смерть... Так вот: “4'33''” для меня — это фиксация такого состояния, когда музыка в своем развитии достигла смерти. А я стараюсь, чтобы жил я, жили мои близкие, деревца жили, — для меня существенно продолжение жизни. Это мне важно и это мне интересно.

Семья плюс

— Жизнь пианиста так насыщенна. У вас или у Дениса…

— Я бы не сравнивал. У Дениса куда насыщеннее: он и организатор феноменальный, да и семьи у него нет…

— Семья — это обуза для музыканта?

— Я бы сказал — очень радостная обуза. Хотя нет, “обуза” — грубое слово! Радость великая — жить с любимыми людьми.

— Детишки еще не мечтают стать музыкантами? ( У Николая двое: дочке 11 лет, сыну 8 с половиной. — Авт.)

— Боюсь, они вовсе не хотят ими быть. Я настолько привык к своему примеру — когда это был исключительно мой выбор, что сам на детей “влиять” не собираюсь. Для них сейчас главное — чтобы ходили в школу, и желательно с хорошими учителями (хотя это трудно угадать), чтобы… Нет, честно: рецептов по воспитанию детей вам не дам. Я все-таки не самый потрясающий отец: столько отсутствую…

— В одном интервью вы сказали, что сегодня сложно опираться на нравственные авторитеты, имея в виду ныне живущих людей.

— Таких людей, уверен, не меньше, чем 30 или 50 лет назад. Другое дело, что о них вы вряд ли прочтете в газетах, потому что какая-нибудь страшная авария, полностью нарушившая движение по Ленинградскому проспекту, будет все равно интереснее. Вот мои дети ходили в детский сад… Их воспитательница вставала в 5 утра, чтобы заранее приехать из другого уголка Москвы, готовить детский праздник. И получала за это 3000 рублей в месяц. Конечно, она — нравственный авторитет. Но мы-то с вами знаем о политиках да олигархах, но не об этой женщине.

— Не возникает желания уехать из России?

— Это с маленькими-то детьми? Я ничего не теряю, живя здесь. А вот когда русский человек приезжает из-за границы и начинает говорить с акцентом, мне становится грустно. Может, это наивно звучит… Но хочется верить, что, если я здесь играю Моцарта и Рахманинова — сама эта музыка несет в жизнь какой-то позитив. Ведь это большое искусство — видеть хорошее. А не только криминал, борьбу политических движений — все то, о чем говорят теленовости. Хотя я бы переехал из Москвы в Подмосковье, потому что Москва — город тяжелый, агрессивный. Эти пробки… Но дети же здесь в школу ходят.

…Он сам сказал: его интересует жизнь, во всех ее светлых проявлениях. Он идет от своего естества, ведь любое притворство все равно бессмысленно. И терпеть не может сравнения одного музыканта с другим. А за музыкой дело не станет: в репертуаре Луганского сегодня около 50 концертов с оркестром, и вряд ли кто-то обновляет свой репертуар столь же динамично, как он.



Партнеры