Год сурка

Война как зеркало застоя

16 февраля 2007 в 00:00, просмотров: 904
  Из новостей этой недели: солдата Рудакова готовят к пересадке кишечника, процесс по делу Ульмана возобновится 19 февраля, приступил к работе Общественный совет при Министерстве обороны, в Москве прошли обильные снегопады…
     Этот снег усилил ощущение неподвижности. Мы застряли, колеса прокручиваются, новости не стареют. Обозреватель “МК”, механик по совместительству, провел техосмотр сломанной государственной машины.

Диагностика

     Денни Рубин, автор новеллы “День сурка”, гениально угадал профессию главного героя. Репортер более остальных подвержен психическому расстройству под названием дежа вю. Последние известия слово в слово повторяют прошлогодние сводки. Писать больше не надо, копируй текст из архива, не забывая менять фамилии, названия хирургических операций и общественных организаций. Вместо “Сычев” пиши “Рудаков”, вместо “ампутация” — “трансплантация”. Если не напортачишь с апгрейдом, никто ничего не заметит.
     Общее место: все российские начинания, и добрые и дурные, внедряются сверху. Реформы и косность, идеалы и нигилизм, закон и произвол — все оттуда. Случаются, однако, периоды, вот как сейчас, когда власть ничего особенного не предлагает. Ни хорошего, ни дурного. Верхи не навязывают, низы цепенеют, жизнь останавливается.
     На этом фоне симптоматична новая мода на негосударственные организации, призванные дополнять традиционную власть. Законодателем моды, по российской традиции, выступил президент. Создание таких параллельных парламентов и контролирующих структур говорит о том, что предусмотренная “штатным расписанием” власть с работой не справляется. Государственная машина сломалась, и если ее не починить, то можно считать, что мы уже приехали. Так и будем торчать в нынешнем времени, заранее зная, что нас ждет в следующую минуту. Но, прежде чем приступить к ремонту и понять, какие нужны запчасти, попробуем определить, что сломалось. Для этого обратимся к малоизвестным событиям последней кавказской войны.

Смерть в Бамуте

     Капитан Сергей Алипин, лейтенант Сергей Бутт, срочники Никонов и Цгоев подорвались на мине 27 сентября 2000 года в 17 часов 52 минуты в 3 километрах юго-восточнее Бамута в Ачхой-Мартановском районе Чечни. Разведчики проводили рекогносцировку, выбирали позиции для засад. Противопехотную мину ОЗМ-72 боевики установили хитро. Леска, привязанная к боевой чеке, была не натянута, а пущена по траве внаброс. Такую растяжку заметить сложнее. Если солдат волочит ноги, он обязательно намотает ее на ботинок. Лейтенант Бутт шел первым, за ним шли Цгоев и Алипин. Кто-то из них и зацепил растяжку. Мина выпрыгнула из-под земли и выкосила все живое в радиусе 25 метров. Алипин, Бутт и Цгоев погибли сразу. Последним в головной подгруппе шел девятнадцатилетний сержант-срочник Андрей Никонов. Осколками ему развалило ноги, а два самых крупных осколка пробили ствольную коробку автомата, вырвав его из рук Никонова, и навылет прошли через грудь. Никонов находился в сознании, когда подоспевшие товарищи оказывали ему первую помощь. Он, конечно, понимал, что случилось. Шел сзади, все видел, рядом лежали тела товарищей. Андрея прокалывали промедолом, а он пошарил руками вокруг себя и сказал:
     — Кажется, я потерял автомат.
     Он умер в вертолете по пути в госпиталь. У Никонова был шанс, но вертушку тряхнуло, и солдат умер.
     Это убийство четырех человек никто не расследовал. Правда, не исключено, что в архивах Главной военной прокуратуры и лежит какая-нибудь тонкая папочка с кратким описанием случившегося, но точно известно, что офицеров в/ч 55433, где до своей гибели и служили все четверо, никто не допрашивал. Не допрашивали и непосредственных свидетелей, выходивших на ту рекогносцировку. А по словам разведчиков той же в/ч 55433, работавших осенью 2000-го в окрестностях Бамута, на место подрыва военные следователи не выезжали.

Мина-улика

     А что, собственно, было расследовать? Идет война, враг осуществил диверсию. Как-то даже глупо и наверняка бесполезно — расследовать убийства в военное время. Вот попадет в плен бамутский боевик, глядишь, он и расскажет, кто поставил эту растяжку. Но именно мина и должна была вызвать интерес следствия. Противопехотная осколочная заградительная мина ОЗМ-72 производится на наших заводах и стоит на вооружении нашей армии. Как эта мина попала в лес? Если ее поставили наши военные, то почему не обозначили на карте минных полей? Если боевики украли ее с нашего минного поля и переставили в другое место, то почему наши саперы своевременно не установили ее на “неизвлекаемость”, хотя о том, что противник ворует мины, известно еще с Афганистана? Если же мина досталась боевикам новой, то откуда и каким образом она была украдена? Из какого полка, а может, с центрального инженерного склада группировки в Ханкале? И если оттуда посторонний человек украсть в принципе ничего не может, то не продал ли эту мину боевикам какой-нибудь складской прапорщик?
     Установить, за каким полком числится мина, несложно. Стакан “озээмки” после взрыва остается в земле, на нем стоит маркировка, которая указывается в акте при получении боеприпасов. Но следователей стакан не заинтересовал.

“Природа везде одинаковая…”

     Пассивность военной прокуратуры кажется странной. Из одного отрытого стакана можно было вытрясти как минимум обвинение в преступной халатности. Разведчики, с которыми я беседовал, не сомневаются, что прокурорские просто струсили.
     — Это ведь надо на место подрыва выезжать, — объясняли разведчики. — А под Бамутом и застрелить могут. И на мине можно подорваться.
     Вот что рассказывает о своем общении с военным следователем один из командиров спецназа, носящий позывной “Хаммер”:
     — Осенью 2004 года под тем же Бамутом подорвалась на фугасе наша водовозка, — говорит “Хаммер”. — Но фугасник был тупой, все живы остались, только Женю-зампотеха, ехавшего старшим машины, осколком ранило в правую ягодицу. Через неделю в отряде появляется следователь с фотоаппаратом. Я, говорит, теракт расследую, надо место подрыва сфотографировать. Надо так надо — беру машину, водителя, следователя этого, еще одного бойца, садимся в 130-й и едем. Подъезжаем к лесу, гляжу, следователь мой забеспокоился. Незаметно даю водителю сигнал: езжай медленней. Так переваливаемся с кочки на кочку, следователю, вижу, вовсе не по себе, но пока молчит. Поехали еще медленней. Дело к вечеру, темнеет. Следователь вдруг завозился, заерзал и раскололся наконец. Давай, говорит, туда не поедем, давай прямо здесь остановимся, ямку выроем, сфотографируем, кто там будет разбираться — в Чечне природа везде одинаковая. Ну нет, отвечаю, все надо делать по совести. Привез его на место, там еще помурыжил, покурил, воды набрал. Получил огромное удовольствие.

Общественный совет спецназа

     Не дождавшись, когда за дело возьмется военная прокуратура, спецназовцы в/ч 55433 решили сами расследовать гибель своих товарищей — Алипина, Бутта, Цгоева и Никонова. Можно сказать, создали при отряде свой маленький общественный совет. Стакан от ОЗМ был отрыт, по его маркировке разведчики очень скоро выяснили, что мина числилась за 503-м мотострелковым полком 19-й мотострелковой дивизии, чьи подразделения стояли полевым лагерем неподалеку от лагеря спецназа. Дальше кустарное следствие не продвинулось, доморощенным сыщикам не хватило полномочий. Спецназовцы сделали что могли — пришли к пехоте и устроили драку. В отместку мотострелки обстреляли лагерь спецназовцев из автоматов. Никто не погиб.
     Обвинять других в недостатке храбрости — занятие сомнительное. Но что мешает властям работать в мирных условиях? Почему, например, уже пять лет они не могут посадить капитана Ульмана, который с первого дня не отрицает, что убил шестерых чеченцев? В понедельник этот бесконечный процесс возобновится. А я расскажу о доказательствах, собранных следствием. Главным из них, как и пять лет назад, является признание самого Ульмана.



Партнеры