Любовь тайная

И явное беззаконие

1 августа 2007 в 17:01, просмотров: 415

Когда правительство Ленина переехало из Петрограда в Москву, Кремля на всех не хватило. В здании Судебных установлений — Сенате времен Екатерины II заседал Совет народных комиссаров.

Квартира губернского прокурора превратилась в резиденцию главы государства рабочих и крестьян. В гостинице “Метрополь” заседал парламент, ВЦИК. В гостинице “Петергоф” в начале Моховой разместился ЦК партии. Верховный суд РСФСР занял на Пречистенском бульваре три особняка — 6, 14 и 16 и строения во дворах.

В одном из таких строений жила, как гласит надпись на мемориальной доске станции метро “Красносельская”, “Видный участник строительства Московского метрополитена, Герой Социалистического Труда Татьяна Викторовна Федорова”. Доску установили в 2006 году в честь советской Золушки, отмывавшей после работы руки керосином и ставшей принцессой в царстве социализма.    

Из ее книги “Наверху Москва” узнал: “Мы вернулись в Москву. Живем на Гоголевском бульваре, 14. Не в том доме, где шахматный клуб, а во дворе. И сейчас стоит, прижавшись к стене, старенькое двухэтажное строение — бывшее семейное общежитие. Кухни в доме не было. Бегали с кастрюлей варить суп в соседний подвал. Но мы рады. Мы снова у себя в Москве. Мама работает заведующей канцелярией Верховного суда РСФСР.

Председатель Верховного суда — соратник В.И.Ленина Петр Иванович Стучка. Я рада и счастлива, что мне довелось видеть этого изумительного человека…”.

О “соратнике” позже. Сначала о незабываемой изумительной Татьяне Викторовне. Впервые увидел ее на строящейся станции “Кутузовская”. Чтобы попасть туда, поднялся на переброшенный над рельсами переход.

Ветер валил с ног и пронизывал до костей. Хотелось вернуться в тепло. В вагончике в обществе шахтеров в фуфайках и касках застал за столом начальника женщину, поразившую красотой, которую не ожидал увидеть в таком интерьере, и речью, которую не ожидал услышать. Прическу, подумал, ей сделали в парикмахерской “Гранд-отеля”. Но кто научил так держаться и говорить?

Я не знал, что она выступала без бумажки на Красной площади с трибуны Мавзолея. Вдова Ленина Крупская просила Танечку помочь подняться по крутой лестнице Большого Кремлевского дворца. Заседала там в зале Верховного Совета СССР рядом с президентом Академии наук СССР. Ее пригласил в дом Станиславский, чтобы увидеть не из президиума предвыборного собрания, рядом с собой, “своего депутата”, загадочный продукт советской эпохи, с которой он жил в ладу и вражде.

У меня было задание написать заметку о новой линии метро. Она неожиданно предложила: “Расскажите о Коле Феноменове, это наш Маресьев, на фронте потерял кисти рук, мы с ним до войны прыгали с парашютом...” Не сказала, что на свой страх и риск приняла инвалида первой группы на шахту. Благодаря Федоровой спустя несколько лет ему вручили Золотую Звезду Героя раньше, чем ей самой.

В тридцатые годы Федорову снимали рядом с Кагановичем и Хрущевым, они выдвинули ее, открыли “светлый путь”. Она отдыхала в санаториях в компании знаменитых писателей и артистов. Кумир публики Василий Качалов читал посвященные девушке строчки: “Я кататься не хочу, я не верю лихачу. Я полезу с Танею в Метрополитанию”. Качалов научил петь песню: “Когда будешь большая, отдадут тебя замуж, в деревню большую, да в деревню чужую. А на дворе-то все дождь, дождь…”.

Замуж ни разу Таня не вышла, и это загадка жизни Федоровой. В деревне жила несколько лет, пока Москва корчилась в муках военного коммунизма. Там пошла в сельскую начальную школу.

Самостоятельную жизнь начала подростком с другой песни, которую распевала со всеми комсомольцами перед собраниями: “Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, другого нет у нас пути, в руках у нас винтовка!”

Она родилась за два года до Октябрьской революции в Москве в Костомаровском переулке, за Курским вокзалом. (На ее глазах в годы “социалистической реконструкции” снесли дом детства.) Когда началась Гражданская война, мать, чтобы не умереть от голода, с тремя детьми и корзиной книг подалась на хлебный Дон, где служила в сельской больнице счетоводом.

Красота передалась от матери. “А какая она была красивая. Умерла 83 лет. В больнице соседки по палате спрашивали, глядя на ее гордую голову с чудесными, пышными, коротко остриженными волосами и лицо с характерными волевыми морщинами у переносицы и губ: “Вы, наверное, артистка, очень вы на Ермолову похожи”.

Об отце дочь сказала в книге одно, что рано умер. Но где и как — умолчала, то ли умер от болезни, то ли погиб на Гражданской войне белым или красным. Судя по всему, семья не жила в коммунальной квартире и могла растить в своем доме троих детей.

Еще одна загадка: как счетовод сельской больницы стала вдруг заведовать канцелярией Верховного суда РСФСР?

Училась Таня в школе на Арбате, которую снесла, когда в числе первых комсомольцев откликнулась на призыв: “Даешь метро!”. Не гнушалась, как все добровольцы, черной работы, лопатой, кайлом натирала ладони до крови, грузила на подводы булыжник, возила тачку, орудовала отбойным молотком, “чеканила” тоннель свинцом, получая молоко за вредность. Верила: “Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым”. Станции метро казались ростками коммунизма. Если такие дворцы строят под землей, значит, и на земле они будут для всех, кто работает.

Ее засыпало обрушившимся грунтом. “Ну, Танюха, жить тебе сто лет”, — напророчил мастер, когда все обошлось ушибами. Под землю пришла с завода “Каучук”, где числилась год такелажницей. По опыту такелажника на стройке знаю, это, в сущности, грузчик. По Федоровой: “Нелегкая работа, но интересная и умная”. Видела тогда в цехе готовившийся всей страной к мировому рекорду стратостат “Осоавиахим-1”. Он поднялся выше всех в мире и рухнул с тремя пилотами. “Даешь небо!” — другой призыв ее молодости. Федорова откликнулась и на этот клич партии. Научилась летать. Без всякой подготовки инструктор предложил прыгнуть с парашютом.

Моментально согласилась. Пудовый, 16 килограммов, основной парашют привязали на спину. Запасной — на грудь. Инструктор за минуту прочел наставление. “Выйдешь на крыло, держись левой рукой за кабину, правой — за кольцо. Смотри на крыле не раскрой парашют. Погибнешь. Красное колечко — запасной парашют. Дернешь за него, если основной не раскроется. Если и запасной не раскроется, лети так”.

Ей вручили за смелость первую в жизни награду — картуз со звездочкой. О Золотой Звезде Героя — сказал, ордена высшей пробы (два ордена Ленина и другие) вручали много раз. За что? Только ли за то, что пионер метростроения, первой женщиной стала начальником шахты, ствола-20, что под ее началом построены “Новослободская”, “Киевская”-кольцевая, “Проспект Мира” и другие станции?

Пик славы Татьяны Федоровой падает на годы, когда совершались дальние перелеты, строились крупнейшие в мире гидростанции, прокладывались каналы. Партия искала не только среди мужчин, но и среди женщин тех, кто мог ставить рекорды в забое, цехе, поле, на стройке. Нашла Пашу Ангелину, Дусю Виноградову. И Таню Федорову. Эти советские принцессы ходили в ситцевых платьях, бриллианты им заменяли ордена, а высший свет — Верховный Совет СССР, куда их избирали молодыми. В 22 года незамужняя девушка Таня стала депутатом парламента, переехала из захудалой коммунальной квартиры в просторную отдельную в новом доме на Земляном Валу, где получили квартиру Валерий Чкалов и самые известные в стране люди. За что молодому бригадиру шахты-55 так повезло?

— Умная была, — сказали мне о Федоровой в Метрострое, — и красивая. Когда в случившейся под землей аварии получила травму, поспешивший в палату больницы начальник Метростроя первым делом посмотрел в лицо и с облегчением произнес: “Слава богу, фасад в порядке”.

Как бы ни слепили лучи славы, она не заразилась звездной болезнью. Понимала, сила, как у Антея, у нее в связи с землей, забоем, рабочими. На нее свалились многолюдные митинги, сессии, конференции, съезды.

Бесконечные собрания, заседания комсомольские, партийные, советские, профсоюзные, женские. Приемы в Кремле, награды — не закружили голову. Телогрейку, комбинезон, сапоги, каску хранила в кабинете заместителя начальника Метростроя не для антуража, по первому зову спускалась в шахту. Ее уважали и любили те, с кем работала бригадиром, начальником смены, участка, начальником шахты. Неизвестный сварщик в перегонном тоннеле выжег инициалы Т.В.Ф. Это ли не знак искренней любви.

Кого любила сама? На одной фотографии Татьяна Федорова прислонилась плечом к плечу Валерия Чкалова, но оба смотрят в разные стороны. “Танюша, сидим мы с тобой, словно разведенные”, — пошутил, увидев снимок, великий летчик. У него была жена и дети. С соседкой по дому говорил в день рокового полета, всего за несколько часов до гибели. Они дружили, не более того.

В просторной квартире депутата не смеялись и не плакали дети. Старшая сестра родила пятерых. Младшая опекала как депутат детский дом, возила туда подарки, катала ребят на машине, брала на Новый год домой.

Хотела усыновить мальчишку Леню, но нашелся родной дед, который увез его из Москвы. “У меня нет на свете никого дороже вас. Я дал себе слово, как бы мне трудно ни было, получу высшее образование и в день вручения диплома приду к вам”. Сделал это признание Леня, несостоявшийся сын, спустя двадцать лет после разлуки.

За кого выходила замуж? С кем жила красавица? В книге на трехстах страницах об этом ни единого слова, словно писала ее монахиня. На мои вопросы от ветеранов Метростроя узнал: “Она жила с Поповым”.

Кто такой? Его знала вся Москва — до и после войны. Георгий Михайлович Попов родился в Москве на шесть лет раньше Татьяны Викторовны. Работать, как она, стал подростком. Мог прожить электромонтером.

Университетов, как Федорова, не кончал. Комсомолку Таню направили учиться в Транспортную академию. В нее принимали таких студентов, как она, без вступительных экзаменов и конкурса. Молодого партийца Попова тем же путем послали в Промышленную академию. С дипломом инженера Федорова вернулась на шахту. С дипломом инженера Попов попал на Старую площадь в отдел руководящих партийных кадров ЦК ВКП(б) под крыло Георгия Маленкова, ставшего правой рукой Сталина. “Выдвиженцы” занимали опустевшие кабинеты расстрелянных старых большевиков. Не прошло и года, как рядовой инструктор ЦК одним прыжком взлетел на вершину партийной лестницы и стал вторым секретарем Московского городского комитета партии, ведавшим, в частности, строительством метро. Ему шел 33-й год. В конце войны Попов принимал в трех кабинетах. Как Бог, был един в трех лицах — секретарем МК и МГК, секретарем ЦК партии и председателем исполкома Моссовета! Вот такой молодой и всесильный мужчина влюбился в красавицу Татьяну.

В книге Федоровой прописаны сотни фамилий — проходчиков, бригадиров, мастеров, начальников смен и участков, их так много, что читать трудно, она помянула всех начальников Метростроя. Но ни разу не назвала того, кто каждый день из кабинета на Старой площади спускался в шахту, — Хрущева. Хотя ему и Кагановичу, царившим до войны в Москве, обязана славой. Почему промолчала? Каганович, когда приданная журналистка “литературно записывала” книгу, жил развенчанным беспартийным пенсионером. Его имя цензура бы вымарала из текста. Но Хрущева Федорова вычеркнула из памяти по другой причине. Никита Сергеевич сыграл роковую роль в судьбе ее возлюбленного. Три ордена Ленина, которыми наградили Попова, оборонявшего Москву, восстанавливавшего город после Победы, ничего не значили, когда он попал в немилость к Сталину. Вызванный из Киева в Москву Хрущев сменил Попова, которого публично назвал “неумным человеком”. Он же поставил на нем крест, лишив должности чрезвычайного и полномочного посла в Польше. Его сослали во Владимир директором завода. Три года прожил полный сил пенсионер в Москве и умер в 62 года, удостоенный могилы на Новодевичьем кладбище. Как мне сказали, поминки справляли в двух домах — у Попова и у Федоровой. Она пережила любимого на 33 года.

Маленькой Тане на всю жизнь с детства запомнился Петр Иванович Стучка, доверивший ее матери заведовать канцелярией Верховного суда РСФСР. Он выглядел старше своих лет. Седовласый, высокий и худощавый.

“Одевался более чем скромно”. Однажды, идя на службу, присел на Гоголевском бульваре. Снял шляпу и положил ее на скамейку. Проходившая мимо старушка с Арбата приняла стариковатого председателя Верховного суда РСФСР за нищего, перекрестила его и положила в шляпу монету. По словам Федоровой — копейку. Придя на службу, растроганный революционер рассказал об этом случае заведующей канцелярией и “заверил, что сбережет эту трудовую копейку на всю жизнь”.

Она длилась до 1932 года. Стучка Петерис Янович, он же Петр Иванович, по одним сведениям, сын крестьянина, по другим — сельского учителя. Диплом юриста получил в Петербургском университете, как Владимир Ульянов-Ленин. В отличие от него не только числился присяжным поверенным, но и постоянно выступал в суде, слыл успешным адвокатом, защитил диссертацию. После женитьбы породнился с классиком латышской литературы Яном Райнисом и вместе с ним издал сатирический сборник “Маленькие оводы”, писал о литературе. Но не она и выигранные процессы грели его сердце. Стучка признавался, что адвокатуру не любит, юриспруденции предпочитает политику, борьбу за власть, в которую окунулся с головой, как истый большевик-ленинец. За ним пошли в 1917 году полки латышских стрелков, поверивших адвокатскому красноречию. Особый батальон латышских стрелков охранял Смольный, пока там заседало правительство Ленина. Вместе с народными комиссарами полк латышей прибыл поездом из Петрограда в Москву. Пешим маршем солдаты проследовали в Кремль. Не будь под рукой у коммунистов латышских стрелков, они бы потеряли власть в июле 1918 года, когда восстали левые эсеры, опираясь на полк ВЧК.

В правительстве Ленина Петр Стучка получил портфель наркома юстиции и с успехом развалил в России суд, опиравшийся на римское право. Ему противопоставил “революционную законность”. Обосновал как меру наказания “принудительные работы”. Выносил беспощадные приговоры по всем процессам 20-х годов, сфабрикованным следователями Лубянки: “Шахтинскому делу”, “Трудовой крестьянской партии”, “Промышленной партии” и так далее. Они на его совести.

После революции Стучка слыл непререкаемым авторитетом права, теоретиком. Заседая в суде, заведовал кафедрой в Московском университете, был директором института права, под его редакцией вышла “Энциклопедия государства и права”. При всем при том ему в жизни особенно повезло в другом. Умер в своей постели за пять лет до 1937 года. Тогда на практике применили теорию революционной законности, и пошли на казнь те, кто с Петром Ивановичем брал власть, писал декреты, заседал в наркомате и суде на Гоголевском бульваре, 14.



Партнеры