Дядя Степа в стране Лилипутии

Сергею Владимировичу Михалкову — 95!

12 марта 2008 в 17:22, просмотров: 1299

Так и кажется, будто он переживет всех и над всеми еще посмеется. Человек не только с паспортом, но и с гимном. Сергей Михалков… Осанка, тросточка, олицетворенное чувство собственного достоинства при всей неоднозначности его личности. Но, как ни крути, личности крупной. Да сам Сталин… да сам Хрущев… Этакий слепок эпохи, в которой таланты стреляли в вечность, а потом стреляли в самих талантов. Узкая тропочка между могилой и музой мало кем была пройдена. Но не это делает жизненный путь Михалкова феноменальным. Феномен — все равно парит надо всеми. Извольте, господа, гимн слушать стоя. Хотите вы этого или…

ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПЛАНИДА

Как только его ни называли: с любовью — “дядя Степа” (рост и вправду соответствует “пожарной каланче”), с ненавистью — “гимнюк”, с насмешкой и издевательством — “человек-севрюга”… Сегодня ясно: в историю литературы и страны он войдет под своим настоящим именем.

Удивительная судьба! Поразительные перипетии! Головокружительные знакомства! Из всех сменявшихся на престоле в течение века руководителей государства он не был лично знаком только с Владимиром Ильичом. Да и то ощущение, что был: в восприятии молодых эти двое — почти ровесники. Автор стихов, пьес, поэм и басен, которые каждый знает и помнит со школьной и дошкольной поры: “Дело было вечером, делать было нечего”... Создатель Государственного гимна. Главный редактор сатирического киножурнала “Фитиль” — одного из самых смелых и удачных начинаний советских времен. Бессменный руководитель Союза писателей РСФСР, а ныне — Содружества писательских союзов.

Понятное дело — лауреат немыслимого количества премий, награжден многочисленными орденами, Герой Социалистического Труда… Выплывший из небытия при Сталине начинающий робкий поэт, сделавшийся завсегдатаем Кремля, сумевший сохранить позиции при сталинском антагонисте Хрущеве, чуть не лишившийся регалий и постов при Брежневе (за отъезд сына Андрона за рубеж), сгинувший, казалось, навсегда при Горбачеве—Ельцине и опять вернувшийся, чтобы приложить руку к будто заколдованному, магическому сочинению — про свободное и святое Отечество, про великого кормчего, который нам путь озарил… Иногда и впрямь кажется: без вмешательства высших сил и счастливого расположения звезд такая фантастическая планида невозможна…

СКРОМНОСТЬ УКРАШАЕТ ТОЛЬКО СКРОМНОГО

Не есть ли эта жизнь, длиною в век, — миниатюрный слепок новейшей истории нашей державы и населяющих ее человеческих масс? Судите сами: Гимн СССР, созданный при рябом диктаторе, подвергшийся первой редактуре при Хрущеве (были выкинуты слова о Сталине), отмененный вовсе, отринутый при Ельцине и восстановленный при Путине (еще одна редакционная правка: выброшены слова о ведущей роли Коммунистической партии), сегодня снова звучит в залах высоких заседаний и в наушниках, на радиоволнах и в сигналах мобильных телефонов, сплачивая нацию и призывая ее к новым победам. Зададимся вопросом: этот гимн — не сродни ли детским стихам, вышедшим из-под того же самого пера, а внимающие этому гимну взрослые дяди и тети — не дети ли, в трогательной наивности завороженно (или зомбированно?) верящие: можно подкорректировать, подновить и подлатать строки официозного заклинания — и оно, возродившееся и восставшее из пепла, вновь станет пригодно для символической путеводной функции? Я хочу сказать, что кумиров назначаем мы сами, вернее, ими становятся не без нашего участия. Да и вообще, вообразите: вам  предложили реанимировать ваше стихотворение (пусть немного устаревшее), или научную статью, или дизайнерскую идею — с тем, чтобы сделать их национальным символом. Вы что, отказались бы? Сказали, что недостойны? Скромно потупились? (Кстати, один из любимейших афоризмов Михалкова: “Скромность украшает только скромного человека”.)

С хрестоматийным “Дядей Степой” происходят похожие и не менее показательные изменения. Если сравнить различные издания этого хрестоматийного произведения, обнаружим: исчезают строки, а то и целые строфы (почему, в угоду какой конъюнктуре?), например, впали в немилость подробности участия дяди Степы в Великой Отечественной войне — целая главка о грязном, линючем фашистском флаге: “Если свастику содрать, тряпку можно постирать” и впоследствии вытирать об это полотно ноги… Чем объясняется такое изъятие — предположить трудно, возможно, своеобразным пониманием политкорректности, возможно, усилением борьбы за мир во всем мире…

Ну, а что сказать об авторе неувядаемых апокрифов? Он-то, правя тексты, реставрируя собственное творчество, руководствовался какими соображениями? Неужели был ведом только угождением времени и неприкрытым цинизмом? Мне кажется, будет несправедливо так утверждать. Михалков — в полной мере дитя своей эпохи. “Большой ребенок” — довольно точно сказал о нем его многолетний сподвижник Анатолий Алексин. Дитя, в котором загадочно ужились гениальное простодушие и, возможно, неосознанное злодейство. Сформированный катаклизмами, которые сам накликал на свою долю, он не мог (да и не хотел) быть другим.

ОСЕНЬ ПАТРИАРХА

Я знал и наблюдал Михалкова и в период его неслыханной силы, когда он, в роскошной (по тем временам) дубленке и пышной волчьей шапке, выходя из Дома Союзов или особняка Союза писателей на Комсомольском проспекте, взмахнув лихо рукой и присвистнув, будто барин, подзывавший ямщика, садился в мгновенно подкатывавшую персональную черную “Волгу”, и в период полной забытости и заброшенности, когда он замкнулся в огромной квартире на Поварской совсем один. Телефон молчал. Пока хозяин квартиры был в силе — его одолевали просьбами и лестью, а теперь забыли. Но — ни единого злого слова ни о ком. Насмешливых — да, вволю, он любил оттачивать остроумие, но вот хулы ни в чей адрес я от него не слышал. Уединение располагает к беседам. О чем мы говорили? О женщинах (причем весьма откровенно). О поездке С.В. к Ванге, которая напророчила ему: “Можешь идти на прием к Брежневу. Он тебя простит (речь шла об эмиграции Андрона) и даже обласкает”. А еще я выспрашивал о том, как создавался гимн, эта эпопея меня очень занимала.

Вот что я узнал: Михалкова и Эль-Регистана привезли в гостиницу “Москва” и поселили там, чтобы, когда Сталин вынесет свой вердикт касательно их творения, авторов можно было немедленно доставить пред светлые очи вождя.

Миновали сутки, вторые... На третью ночь Эль-Регистан не выдержал и вышел пройтись по ночной Москве. В этот момент и подрулила машина, присланная референтом Сталина Поскребышевым. В Кремле Поскребышев показал Михалкову страницы, испещренные почерком генералиссимуса. Тот ведь был дока и в поэзии, и в языкознании. Поэтому он на свой лад переиначил текст. У Михалкова, по его словам, волосы встали дыбом, глаза полезли на лоб: ни рифм, ни размера... Он сказал Поскребышеву, что под таким текстом своей фамилии поставить не может. Поскребышев сказал: “Лично меня этот текст устраивает”. Михалков, однако, настоял на том, чтобы ему была дана аудиенция, и опять-таки, если верить его словам, восстановил первозданный вариант. Обаянием он и верно всегда обладал редкостным, умел убедить кого угодно и в чем угодно. Даже Сталина.

А его знакомство с вождем, опять-таки если верить тем рассказам, состоялось немного раньше. Михалкова пригласили в Кремль на правительственный прием и предоставили слово (это было вскоре после того, как “Правда” опубликовала два сразу привлекших внимание стихотворения начинающего поэта из провинции — “Сирень” и “Светлана” — вы помните, как звали дочку вождя?). Михалкову предоставили слово для тоста. Вот буквальные его слова: “Говорю минуту, другую, никто не смеется, а сам сидит мрачней тучи (С.В. уже тогда был известный острослов). Я тогда говорю: “Вот как важно поделиться тем, что думаешь, с самым квалифицированным слушателем нашей страны”. А он посмотрел на меня исподлобья и говорит: “Вовремя осознать свою ошибку — это почти что исправить ее”.

Правда, впоследствии Михалков от этих своих откровений, которым я внимал затаив дыхание, открестился, сказав, что ничего подобного никогда не произносил и произнести не мог. Лукавства и актерства ему всегда было не занимать. Однажды он обмолвился: “Я заикаюсь, только когда нужно время подумать”.

Бывший работник ЦК Леон Оников (автор замечательной фразы: “Ко всем людям я отношусь как к родственникам и только к немногим — как к друзьям”) вспоминал о Михалкове — именно в связи с быстротой его реакции. После какого-то не то съезда, не то пленума, увидев приближающегося Шаумяна, Михалков продекламировал:

Вот умнейший из армян —
Лев Степаныч Шаумян!

И тут заметил, что стоит рядом с Микояном, в связи с чем срочно исправился:

Если б не был среди нас
Наш великий Анастас!

ПРАВДА И СЛУХИ

Создавая десять лет назад на ТВ хронику-летопись о Центральном Доме литераторов, я пригласил в передачу вместе с Чингизом Айтматовым, Аркадием Вайнером, Яковом Костюковским, Никитой Богословским, Андреем Вознесенским и Сергея Владимировича. Он категорически отказался принять участие, сказав, что стар и ничего не помнит. Но я все же убедил его прийти, сказав, что буду рассказывать ему о нем же самом, а он лишь будет произносить “да” и “нет”. Стоило мне поведать первую же байку, как глаза С.В. засияли. О чем я говорил?

— Правда ли, что, когда закончилась работа над текстом гимна, Сталин, лично принимавший участие в этой процедуре и даже кое-что правивший своим карандашом, спросил авторов, — какую награду они хотят получить? Михалков тогда сказал: «Дачу». А Эль-Регистан: «Конечно, моя мечта несбыточна. Но если бы можно было попросить на память о встрече с вами, дорогой Иосиф Виссарионович, карандаш, которым вы делали исторические пометки…» И Сталин решил: «Нет, сделаем наоборот. Ты, Регистан, получишь дачу, а ты, Михалков, на память об этом случае — возьми карандаш…»

Михалков в ответ на мою провокацию отозвался:

— Ничего этого не было. Вранье. Чистое вранье. — И прибавил: — Но тот карандаш я храню.

Я спросил:

— А правда ли, что, приехав на дачу к Хрущеву в числе прочих деятелей культуры, вы нацепили награды не на пиджак, а на жилет, и лишь когда Хрущев сказал, что не собирается устраивать гонения на лауреатов Сталинской премии, вы пиджак расстегнули и показали свои награды?

— Вранье! Но после этого он восстановил Госпремию. Сталинская стала называться Государственной.

— А правда ли, что Хрущеву вы сказали: вот мой сынок, назван в вашу честь, дорогой Никита Сергеевич?

— Вранье!

РАЗГОВОР С СУСЛОВЫМ

В дни, когда был на вершине могущества, приходя (нечасто) на работу в Союз писателей, он вызывал сотрудников своего аппарата и вопрошал:

— Ну, кому что нужно? Квартиры, машины, установить телефон, устроить ребенка в спецшколу или институт? Только денег не просите!

Возможности С.В. были поистине безграничны. Однажды мне случилось оказаться в его кабинете при телефонном разговоре с Сусловым, вторым человеком в партийной иерархии, секретарем ЦК по идеологии, “серым кардиналом”, как прозвали этого долдона брежневские царедворцы. Книга статей Суслова с дарственной надписью стояла на полке в кабинете Михалкова. Ситуация была такова: директор издательства “Детская литература” Александр Виноградов приехал к Михалкову с тревожной вестью: план выпуска детских книг из-за нехватки бумаги собираются урезать.

Михалков, ни минуты не колеблясь, набрал по аппарату правительственной связи номер Суслова. Подошел помощник, Воронцов (составитель книги афоризмов, которая с непонятной для непосвященных частотой переиздавалась так же регулярно, как книги классика, который сейчас с ним беседовал). Воронцов сразу соединил Михалкова с Сусловым. Монолог С.В. не забыть никогда:

— Миша, ё… твою мать, только говорят, на х…й, что все для детей, а как на деле, так для детей ни х…я!

Видимо, на том конце провода не поняли, о чем речь и чем вызвана столь эмоциональная тирада. Михалков объяснил. Надо ли говорить: все выкинутые из плана издания детские книги были восстановлены в своих правах и увидели свет.

ДЕНЬГИ И ДРУЖБА

И при этом этот всесильный человек был легко доступен для общения: можно было набрать его домашний номер — и он подходил. Мне приходилось довольно часто общаться с ним, когда я возглавлял 16-ю страницу “Литературной газеты” и был включен в совет по сатире и юмору, которым руководил Михалков.

И деньги он ссужал, когда его просили. Григорий Поженян вспоминал, как, будучи совсем еще неизвестным, он пришел к Михалкову и попросил в долг на строительство кооператива. Михалков не отказал. Поженян получил гонорар и через Наталью Кончаловскую (жена Михалкова) вернул долг. Михалков об этом не знал.

— Помните, что вы сказали, когда я вам сообщил, что деньги возвращены? — спросил Поженян.

— Нет, — сказал Михалков.

— Вы мне ответили: “Ну и дурак”.

Вместе с Михалковым мы должны были вести творческий вечер поэта Романа Сефа. С.В. специально прилетел с юга, где отдыхал с молодой женой. Все были изумлены его появлением:

— Как? Ради этого вечера вы прибыли из-за границы?

— Я же обещал. Но в полете устал. Ты меня, Андрей, подмени. Подхвати, когда я больше не смогу…

Кто еще столь обязателен? Кто пожертвует отдыхом — с молодой дамой — и вернется в заснеженную Москву, чтобы произнести вступительное слово на вечере друга? Уникальная точность — еще одна его характернейшая черта.

Вот малоизвестные истории о нем. Не исключено, придуманные. Но какую надо было прожить жизнь, чтобы о тебе сочинили такое!

СЛОМАННАЯ РУКА

Михалкову сказали, что Александр Фадеев сломал руку.
— К-кому? — спросил Михалков.

***

Роман Сеф — Сергею Михалкову:
— Ты написал “Марш юных пионеров”? Ты, значит, антисоветчик?
— П-п-почему?
— Там такие слова… Прямо о репрессиях 37-го года! “Готовься в дальнюю дорогу, бери с коммунистов пример…”

* * *

Доктора литфондовской поликлиники просили Михалкова выхлопотать им прибавку к зарплате. Главврач Анатолий Бурштейн дал слово, что, если это произойдет, он повесит в своем кабинете портрет С.В.

Михалков решил вопрос. Когда пришел к Бурштейну и увидел на стене свое фото, перекрестился, как на икону.

* * *

Виктор Чалмаев вспоминает: он ездил в составе писательской делегации, которую возглавлял Михалков, в Италию. Цель была — борьба за мир. (Где же еще бороться за мир, как не в Италии?) Во время одной из затянувшихся пресс-конференций Михалкову был задан вопрос:

— Как Советский Союз намерен использовать деньги, которые высвободятся в результате прекращения гонки вооружений?

При этом была дана подсказка (поскольку принимали советских гостей дружественно настроенные коммунисты):

— Наверное, вы накормите слаборазвитые страны?

— Конечно, — сказал Михалков. — Накормим слаборазвитые страны. Но хочу напомнить, что и советская делегация с самого утра ничего не ела и сильно проголодалась.

Пресс-конференция немедленно завершилась, всех повезли ужинать.

* * *

Сергей Михалков — Татьяне Тэсс, сидящей на подоконнике:

— Т-т-таня, простудишь кормилицу!

 * * *

— Гимнюк, — бросил проходившему по ЦДЛ Михалкову собрат-писатель.

Реакция С.В. была мгновенной:

— Гимнюк-гимнюк, а слушать стоя будешь!

* * *

Михалкову приписывают авторство басни:

Сошлись в житейском море разом
Говно с Алмазом.
Алмаз пошел на дно,
А наверх выплыло Говно.
Пусть твой тебе подскажет разум:
Чем лучше быть — Говном или Алмазом?

* * *

Он любил рассказывать, как с Львом Кассилем приехал выступать в детский сад. Воспитатели объявили:

— К нам приехали ваши любимые писатели. Сергей…

— Михалков! — дружно подхватили дети.

— И Лев…

— Толстой! — закричала детвора.

ПРАВИЛО “ТРЕХ Б”

Давным-давно, по молодости, я пожаловался Михалкову, что вокруг слишком много недоброжелателей, хотя никому зла не делаю. Он ответил:

— Х-х-хочешь, чтоб все тебя любили? Очень просто. Нет ничего проще. Издавай одну книгу раз в двадцать лет. Одевайся во что-нибудь рваненькое. Появляйся с такими женщинами, чтоб самому противно было. И болей. Лучше всего — неизлечимо. Все будут тебя обожать.

Эту его мудрость Анатолий Алексин назвал “Правилом трех Б”: не хочешь зависти, будь бедным, бездарным, больным.

Гимн СССР: 

Гимн России: 



Партнеры