Писатель сказал...

(Почти притча)

14 марта 2008 в 14:47, просмотров: 714

Писатель сказал: “Я не буду больше создавать тебя, Литература! Ты не приносишь дохода, я с трудом свожу концы с концами. Лучше займусь прибыльным бизнесом”.

Но Литература пожрала его новое занятие.

Писатель сказал: “Я не буду хранить тебе верность, Литература! Есть много интересных сторон жизни, которые я обошел вниманием. Хватит мне корпеть за столом! Теперь я хочу компенсировать пробелы”.

Литература выжгла соблазны вокруг него.

Писатель сказал: “И все равно ты, Литература, — пустая трата сил. Эфемерность. Есть нечто поважнее. Семья, дети, внуки… Я слишком много времени посвящал тебе, а близким уделял мало внимания. Значит, должен наверстать упущенное”.

Литература поглотила его близких.

Писатель сказал: “Я всегда знал, что ты, Литература, жестока и строптива и не терпишь соперничества. Ты — ревнивая, непримиримая особа. Я отрекаюсь от тебя!”

Литература согласилась: “Что ж, уходи!”

Писатель мыкался и, будто пес, отлученный от хозяина. Он приполз к Литературе и сказал: “Прости. Я ошибался, пытаясь единоборствовать с тобой. Ты есть моя жизнь, мой воздух, мой хлеб”.

И Литература вернула ему покой, домашний очаг и уют.

Человечество сказало: “Обойдусь без тебя, Литература! Есть дела поважнее и развлечения покруче, чем перелистывание страниц. Что касается будто бы сопутствующего чтению притока знаний, то в интернетовской сети их найдешь быстрее, да и в большем объеме, чем в пропыленных томах…”

И Литература пожрала человечество — потому что дело не в знаниях. А в том, что Человек есть синоним и сиамский близнец Литературы.  Без нее он не может постичь себя. Эта связь так же таинственна, как связь между деревом и грибницей. Восходом и Закатом. Смертью и Жизнью. Разделить их можно только насильно, нарушив извечную основу бытия. Это будет сродни прерыванию беременности. Сродни надлому проклюнувшегося ростка и отделения этого ростка от его же намерения раскинуть крону. Оставь зерно без шанса взойти — и оно сгниет.

* * *

Искусство — сродни заклинанию. Оно — попытка уберечься от плохого и стремление привадить, приманить хорошее. Искусство сравнимо с куклой, в которую шаман втыкает булавки, чтобы неприятности, беды, болезни перекинулись на жертвенный символ, тряпичный муляж.

Внимая театральному представлению или читая книгу, мы, помимо приобщения к надбытовому уровню, еще и отводим напасти. Находим выход из безвыходности, обретаем некий вселенский громоотвод.

Устрани этот магический оберег — и зло наступит въяве.

Из протекающей жизни вообще ничего нельзя убрать, вычеркнуть и выкинуть безнаказанно. Тем более — непостижимое. Отмени искусство — и оно отомстит Истории и каждой отдельной человеческой жизни.

* * *

О чем не поведала литература? Кажется, обо всем.

Гулливер побывал в стране лилипутов. Синдбад-мореход единоборствовал с великанами. Мальчик сделался размером с пальчик. Уэльсовские пришельцы высадились на Землю. “Марсианские хроники” приблизили читателя к далеким планетам. Ихтиандр освоил подводный мир.

Что еще добавить — к “внешним” путешествиям и приключениям?

А вот рассказ о постоянно непостоянной человеческой душе, об испытывающем и изобретающем все новые переливы человеческом сознании — продолжает удивлять. Новые ракурсы, новые отголоски мыслей и чувств, их сочетания — на меняющемся калейдоскопическом мозаичном панно — каждый раз складываются в непредсказуемую картину. Путешествия в глубь себя — сулят бездну открытий и откровений!

* * *


Литературы западноевропейская и американская, может быть, достигли своего величия не только потому, что не испытали гнета тоталитарной давящей цензуры, но еще и потому, что свободны от опыта тягчайшей лагерной темы, которая в России не перестает оставаться актуальной. Нам от этой темы никуда не деться. Уже первые опыты обращения к ней — Шаламов и Солженицын (и еще сколькие!) — кажется, полностью исчерпали ее. Но многое по сей день осталось недосказанным. Поэтому в подтексте любого творения отечественной словесности гнездятся боль и болезнь, продолжающая кровоточить трагедия. Она утяжеляет самый незатейливый сюжет, пропитывает его кровью… Из-за этого стихи, пьесы, романы несут отпечаток невыносимой драмы. Что для Европы и Америки — эпизод (пусть страшный, дикий, как, например, холокост), то для России — неизбывная, ужасающая реальность.



Партнеры