Этапом из двери зла немерено

В России могут выпустить из тюрем десятки тысяч преступников

28 мая 2008 в 18:20, просмотров: 1270

Обитатели тюрем, колоний, СИЗО и их родные и близкие сейчас живут только одним — ожиданием амнистии в связи с появлением нового президента. Уголовники уже сидят на чемоданах: например, ходят слухи, что амнистия станет чуть ли не “золотой” — то есть отпускать будут целыми колониями. Масла в огонь подлили сообщения о том, что фракция ЛДПР уже внесла в Госдуму проект постановления об амнистии, согласно которому на волю выйдут аж 20 тысяч уголовников! “МК” разобрался в ситуации: насколько же оправданы надежды нарушителей закона?

Владимир — город архитектурных памятников. На высоком берегу Клязьмы стоит величественный Успенский собор, построенный еще в XII веке. По соседству — монастырь Рождества Богородицы, где был похоронен Александр Невский. В двух шагах еще один объект всемирного наследия — Золотые Ворота. Тоже XII век. Но вот поди ж ты — самым знаменитым сооружением в старинном городе стала… тюрьма. И все благодаря любимой песне шоферов всея Руси: “Владимирский централ, ветер северный. Этапом из Твери, зла немерено…”

Централ готовится встретить свою 225-ю годовщину. По здешним меркам возраст детский, но для действующей тюрьмы более чем почтенный. В России старше только каземат в Чебоксарах, помнящий Стеньку Разина, да Бутырка. По случаю круглой даты местное подразделение Федеральной службы исполнения наказаний устроило “пенитенциарный круиз” по своим владениям.

— Построиться! — слегка приоткрыв дверь камеры, командует боец с лычками сержанта.

— Условия содержания хорошие, кормят нормально, жалоб не имеем, — бубнит один из четырех выстроившихся в шеренгу заключенных в ответ на вопрос о житье-бытье.

Да уж какие жалобы — надзиратель стоит тут же, на откровения в такой “непринужденной” обстановке рассчитывать не приходится.

“В камере спертый дух. Нары, застеленные тряпьем. Трое заключенных. Синих от наколок и несвежего воздуха” — такой увидел камеру Владимирского централа корр. “МК” 5 лет назад.

С тех пор кое-что изменилось. Койки аккуратно застелены байковыми одеялами. Похоже, в ожидании гостей на них даже не присели. И воздух достаточно свеж — его гоняет стоящий в углу вентилятор. Впечатление несвежести оставляют разве что сами арестанты. По их тусклым, помятым лицам видно, что это типичные “бытовики”, угодившие в тюрьму по глупости. Кого-то спьяну грабанули, избили, пырнули ножом.

Но сопровождающие уверяют, что где-то в недрах централа сидят и самые что ни на есть матерые уголовники. Есть даже несколько “пожизненников”.

— Из тысячи обитателей централа 300 содержатся на строгом режиме, 500 — на общем, а остальные — подследственные, — отмечает замначальника учреждения Сергей Трещалов.

Арифметика показывает, что тюрьма, принимавшая в былые годы и по полторы тысячи человек, отнюдь не перенаселена. Места есть.

Энциклопедия русской жизни

Выкрашенные зеленой краской коридоры. Отгороженные сеткой лестничные пролеты. На дверях надписи: “Закрывать на два оборота!” Нас ведут в тюремный музей — гордость централа.

На подступах к бывшим камерам, где теперь развернута экспозиция, стены увешаны живописными работами заключенных. Внимание привлекает одна из них: Дзержинский целеустремленно шагает куда-то во главе отряда. Его козлиная бородка торчит вперед не менее воинственно, чем штыки на винтовках матросов. Чего в этом больше — душевного порыва вставшего на путь исправления зэка или глумления над образом Железного Феликса — и не разберешь.

Тем временем замначальника тюрьмы по воспитательной работе Игорь Закурдаев уже начинает экскурсию:

— Острог был построен в 1783 году по указу Екатерины II. Тогда он назывался рабочим домом. Сюда помещали воришек, которые должны были отработать то, что украли.

В начале прошлого века к уголовникам стали добавляться “политические”. Сначала это были пламенные революционеры. Один из них — Михаил Фрунзе — даже слегка подмочил репутацию централа как учреждения, из которого невозможно бежать. Правда, сотрудники уверяют, что сбежал он все же не из самой тюрьмы, а из суда.

В советское время в ТОН — тюрьму особого назначения (так тогда назывался централ) — потянулись многочисленные “враги народа”: от актрис Лидии Руслановой и Зои Федоровой до диверсанта Судоплатова и сына Сталина Василия. Сидели здесь и писатели — Юлий Даниэль, Даниил Андреев. Последними известными сидельцами были диссиденты — Натан Щаранский, Владимир Буковский, Анатолий Марченко.

Перед Олимпиадой-80 политических из Владимира убрали, в централ заселили “воров в законе”.

— А сейчас есть кто-нибудь из “авторитетов”? — интересуюсь у Игоря Закурдаева, организатора и главного смотрителя музея.

— Их сейчас не сажают, — с досадой машет рукой подполковник.

Историки говорят, что по Владимирскому тракту каторжан гнали в Сибирь еще в XIV веке. За 225 лет через Владимирский централ прошли миллионы. Сейчас дальние этапы тоже случаются, но большинство осужденных остаются в области. Благо во владимирском УФСИНе есть пенитенциарные учреждения на любой, так сказать, вкус — “малолетка”, женская зона, колонии общего и строгого режима.

Футбол без права на ошибку

В Судогодской воспитательной колонии для несовершеннолетних то и дело встречаются транспаранты “Добро пожаловать!”. Начальник колонии полковник Иван Абрамчук проводит экскурсию по жилому корпусу:

— Все это ребята сделали своими руками: тумбочки, табуретки, карнизы! Это мы не для гостей старались, у нас так всегда.

В голосе Ивана Иваныча звучит неподдельная гордость, но, честно говоря, ни в табуретках, ни в остальной мебели ничего особенного нет. Разве что живые фикусы-кактусы на каждой тумбочке. Кровати аккуратно заправлены, на окнах красивые занавески, на стенах картины. Но казенный дом есть казенный дом. Как ни старайся, в спальне на 30 коек всегда будет специфический дух казармы.

Сами воспитанники в это время овладевают азами профессионального мастерства — орудуют рубанками в учебном корпусе. Знакомлюсь с подростком за крайним верстаком:

— За что сидишь?

— Машину угнал.

— Покататься?

— На продажу, деньги нужны были.

С 13 лет начал колоться — “за братом подсмотрел”. Потом, как говорит, “подставили”, т.е. потребовали денег. Угнал машину — поймали.

Еще один парень, с повязкой дежурного, выглядит постарше и посерьезней остальных. Интересуюсь у него:

— Как сюда попал?

— Сто пятая (статья за убийство. — С.Ф.), в состоянии аффекта. С ребятами избили бомжа, хотели проучить. Он собаку съел, которая в нашем дворе жила. Вместе с щенятами.

Из 260 воспитанников 105 находятся здесь за особо тяжкие преступления. Из них примерно 50 — за убийства.

— Убийства у несовершеннолетних как под копирку, — рассказывает потом Иван Абрамчук. — Набрасываются толпой и забивают с особой жестокостью. Как будто друг перед другом кичатся своей крутизной.

Мы наблюдаем футбольный матч. Бритые наголо футболисты в красной форме бьются с такими же в синей. Вдоль одной бровки сидят болельщики, вдоль противоположной тянется пятиметровый забор зоны с колючей проволокой поверху. Сильный неточный удар, чем вообще славится отечественная школа футбола, — и мяч улетит на свободу.

— Бывало такое, что улетал, — подтверждает один из болельщиков.

— И что тогда?

Молчит. Вопрос, наверное, действительно глупый. За мячом на ту сторону не сбегаешь. Футбол, стало быть, на том заканчивается.

“Женщины ходят чистенькие”

Учебный корпус в Головинской женской колонии украшает загадочная надпись в полстены: “Срочная работа — не прич…”. Внутри молодым женщинам прививают навыки кройки и шитья.

— Тех, кто сейчас к нам приходит, мы называем “дети перестройки”, — говорит начальник колонии Николай Лапшин. — Нигде не учились, никогда не работали, ничего не умеют.

В коридоре “на тумбочке” стоят дневальные — Алла и Оля. Обе москвички, обе сидят за наркотики.

— Я работала по клубам, танцевала, — рассказывает Алла. — Однажды друг попросил привезти из Питера “экстази”, там дешевле. Поехала, потанцевала, купила, а на вокзале меня уже встречали. Мне было 19, и я не ожидала, что за таблетки могут дать 6 лет.

Оля тоже попалась в клубе с амфетамином. В отличие от подруги у нее высшее экономическое образование, она закончила… академию ФСБ. Со дня на день освобождается по УДО. Что дальше? Снова по клубам, к друзьям-товарищам?
— Ни за что! Мне двух с половиной лет здесь хватило.

Идем в жилой корпус одного из отрядов. Помещение размером со спортзал сплошь уставлено койками. В предбаннике, комнате с диваном и стульями вдоль стен, по стойке “смирно” выстроились семь женщин.

— Что ж вы стоите-то?

— Гостей встречаем, — отвечает главная из них, и все тут же садятся.

— На сколько человек спальня?

— На 67. А было время — было 75.

— Ого! А душ где? Как обходитесь?

— Баня в отдельном корпусе, два раза в неделю — банный день.

— Этого же мало?!

— Но мы же не на курорте, — все та же женщина продолжает отвечать за всех. — Хватает. Все женщины ходят чистенькие.

…Гордость этой колонии — реабилитационный центр, единственный такой в России. Сюда переводят заключенных за 3 месяца до освобождения. Но не всех. Только тех, кто хорошо себя зарекомендовал, в центре всего 24 места. Комнаты как в гостинице — евроремонт, ковролин, жалюзи на окнах. Есть кухня, можно готовить самим. В холле стоит большой телевизор. В соседнем кабинете сотрудница в форме беседует с четырьмя осужденными.

— Здесь с женщинами занимаются психологи и социальные работники, — поясняет замначальника колонии по кадрам Варвара Гусева. — Готовим их к жизни на воле. Сейчас, например, проходит тренинг, посвященный эффективному поведению на рынке труда.

В самой колонии выбор на этом рынке небогатый. Можно работать либо в отряде хозобслуги, либо в швейном цехе. Куда мы и направляемся.

Человек 150 непрерывно строчат — шьют форму и для сотрудников ФСИН, и для осужденных.

— Какие новости в Москве? — окликает из-за машинки одна из девушек.

— Новый президент...

— Ну, вы уж совсем нас считаете…

— Сборная России по хоккею выиграла чемпионат мира.

— Прикольно, этого я не знала.

— А у вас что нового?

— Ничего. Здесь главная тема разговоров всегда одна — амнистия. То, болтают, амнистия будет, то какой-то “гуманный акт”, то перерасчет сроков. Придумывают дату и ждут. Потом новую придумывают. И так до бесконечности. Сейчас вот президент поменялся — опять все ждут. Теперь “медведевскую” амнистию.

Моя собеседница — москвичка, у нее высшее образование, сидит за разбой. Говорит, была в невменяемом состоянии — срочно нужны были деньги на укол. Она продолжает:

— По сравнению с другими зонами здесь нормально. Но в таких местах озлобленность возникает сама собой. За все приходится воевать. Нижний ярус нар нужно заслужить. Впрочем, бесполезно об этом рассказывать: пока здесь не побываешь, не поймешь. У нас люди не учатся на чужих ошибках.

На своих, кстати, тоже учатся не сильно — 70% отбывающих здесь наказание осуждены не первый раз.

“Пятерка” — родина пайка

Последняя остановка — в мужской колонии общего режима №5. Сотрудники нежно называют ее “наш пионерлагерь”. Не потому, что много молодых осужденных, а потому, что у зэков здесь не жизнь, дескать, а малина.

— Мы выиграли конкурс на производство индивидуальных суточных рационов питания для нужд ФСИН, — докладывает начальник колонии Александр Никифоров. — Из нашей колонии их поставляют по всей России.

Индивидуальный рацион питания (ИРП) — это картонная коробка, в которой находятся четыре пакетика концентратов — три каши и суп, а также пластиковые емкости, в которых это следует заваривать. Плюс чай и галеты. ИРП выдают зэку, когда нет возможности обеспечить ему нормальное питание. Например, на этапе или в суде. На упаковке пайков трудятся полсотни человек. Осужденный лет сорока собирает коробки. Работал в Подмосковье, на дачах в элитном поселке. Украл из дома аппаратуру. Объясняет:

— Трое детей, денег не хватало, хотел подзаработать.

Его более молодой сосед раскладывает по пластиковым стаканчикам пакетики с кашей. На проворно мелькающих пальцах вытатуированы два перстня.

— Этот пацанский, — показывает парень. — Типа: “Не подам руки менту”. А этот — воровской: “Свети воровскому миру”.

— Ты из блатных, что ли?

— Нет, работал на заводе. Знакомый попросил продать бензопилу. А потом протрезвел и заявил в милицию, что я ее украл. Дома жена, дочка. Получал 18 тысяч, для нашей области это немало. Выйду — вернусь на завод, директор меня ждет.

…Предмет особой гордости “пятерки” — столовая. Просторная, светлая, с высокими потолками, стены расписаны картинами. В зале новенькая мебель, на кухне — современное оборудование. Клуб тоже свежеотремонтирован и оснащен импортной аппаратурой. На сцене репетирует ВИА.

Довершает иллюзию нормальной человеческой жизни действо, происходящее в часовне. Там идет… обряд венчания. Заключенный Трифонов попросил разрешения обвенчаться в тюремном храме со своей законной супругой Ларисой. Начальство пошло навстречу. Батюшка служит молебен, несколько зэков стоят со свечками. Когда служба заканчивается, жених подхватывает невесту на руки и несет к корпусу, на котором написано “Штаб”. Там, в комнате для свиданий, “молодым” разрешат провести трое суток. А на воле семья воссоединится только через 2 года.

…Наконец, прощаемся и с “пятеркой”. На КПП, провожая гостей через три шлюза, майор задумчиво произносит:

— Что-то вы быстро…

В ответ кто-то бурчит:

— У вас хорошо, а дома лучше.

И все мысленно соглашаются.

Владимирская область.

СПРАВКА "МК"

 На 1 апреля 2008 года в учреждениях уголовно-исполнительной системы России содержалось 891 500 человек (в том числе 65 800 женщин):

722 600 — в исправительных колониях;

158 800 — в тюрьмах и следственных изоляторах;

10 100 — в колониях для несовершеннолетних.

Штатная численность персонала УИС — 355 300 человек.



Партнеры