Поэт на крутых виражах

Наши поздравления вечно молодому и страстному Андрею Дементьеву

15 июля 2008 в 16:02, просмотров: 1697

Андрей Дементьев отмечен замечательными премиями — Государственной, премией имени Лермонтова и Бунинской. Женщины — лучшие читательницы его стихов. Их любовь к искреннему слову поэта неизменна. Каждая прочитывает в стихах поэта собственную судьбу, вновь обретает утраченную радость встреч и ожоги разлук. Сегодня Андрею Дмитриевичу исполняется 80 лет.

— Андрей Дмитриевич, дорогой, я знаю о твоей большой любви к Тверской губернии — ты воспел ее в своих стихах. А хочется, чтобы ты вспомнил о каких-то сокровенных днях на этой земле.

— Когда мне было всего года три, отец, присев ко мне на кроватку, читал стихи, сказки, читал Лермонтова, Пушкина, Жюля Верна. Приобщал меня к хорошей литературе. Жили мы — отец, я и мама — очень тесно, в одной малюсенькой комнатке, зато на улице нас ждал простор.

— Мы все находимся во власти природы, и понять невозможно, откуда к нам приходит поэтическое зрение…

— Это идет от предков, от язычества, когда все одухотворялись природой и возводили ее в божество. В детстве около нашего дома было все в цветах: полыхали сирень, жасмин, яблони. Красотища невероятная. А город был тихий, никакого асфальта, ни машин. Природа дышала, и мы жили в другом, чистом, незагрязненном мире. Я к цветам отношусь как к живым существам. Выращивал цветы, разговаривал с ними. Мне кажется, цветы меня понимают. И сейчас это сохранилось: поставленные мною в вазу цветы долго сохраняют красоту.

— Значит, цветы ищут общения с нами.

— Меня зажгла японская теория о том, что цветы — живые существа. И японцы каждый кусочек земли стараются облагородить цветами.

— Бескорыстная твоя любовь к цветам перешла потом в любовь к девочке, а потом к женам.

— (Смеется.) Мой один сборник стихов так и называется “Все начинается с любви”. Но ведь как разрушительна зависть! Во злобе и черноте мыслей можно погибнуть. У меня был друг, который ждал Государственную премию. Но не получил ее, и разочарование, какие-то мрачные мысли совсем подкосили его, и он умер. Я не жду премий! Подумаешь — не дали! Ведь ничего не случилось.

— У тебя много премий. И, наверное, самые дорогие для тебя — имени Лермонтова и Бунинская.

— Да, Лермонтов — мой любимый поэт. У меня сейчас вышла книжка о нем: “Все полно здесь имени его”. Лет двадцать я приезжаю на праздник Лермонтова в Тарханы. Там так красиво, множество прудов. И что меня поразило — это древний дуб. Он уже полулежит, но все еще живой. С Лермонтовым меня связывает какая-то мистика. Когда я бываю в Пятигорске, обязательно прихожу на место его гибели. Хожу в домик Лермонтова и всегда думаю о фантастическом совпадении: когда Лермонтов был убит на дуэли, разразилась страшная гроза.

А мой друг Олег Комов, совершенно замечательный скульптор, к сожалению, уже покинувший этот свет, создал памятник Лермонтову — классический, в духе XIX века: поэт сидит на скамье. И когда в Тарханах экскаватор поднял скульптуру, чтобы установить ее, вдруг ударил гром, началась гроза. Памятник раскачивало, и Олег боялся, что памятник сейчас рухнет и разобьется. Но как-то удалось установить памятник на пьедестал — дождь и ветер сразу прекратились. И скульптор увидел, как по щеке каменного изваяния скатилась струйка воды. И он воспринял ее как слезу. Все связанное с Лермонтовым — для меня загадка.

— И в ранних стихах Лермонтов начинал как гений.

— И роман его “Герой нашего времени” — великолепная проза поэта. Каждое слово здесь граненое, как драгоценный минерал. В этом смысле мне Бунин особенно близок. Он потрясающий стилист. Когда стало возможно, я достал пять томов Бунина и читал взахлеб, входил в его мир, постигал его жесткость и непримиримость, восхищался его любовью к природе, к слову.

* * *


— Андрей, в 13—14 лет мальчишки в деревне считались мужиками. Приходилось тебе делать мужскую работу?

— Калинин во время войны был разрушен, и мы вернулись в эту разруху. Из мужиков были одни раненые, ослабленные люди. И нам, мальчишкам, вместе с нашими матерями приходилось делать всю черную работу. Я помню, как мы, худые, тщедушные, вытаскивали из воды разбухшие обломки бревен, чтобы высушить их и истопить печку. А в деревне я пас лошадей, водил их в ночное.

— А косить ты умел?

— Еще бы. Я и косил, и картошку окучивал. Убирали ее потом. Картошка — моя любимая еда. А потом мы еще лен расстилали, сушили.

— А с тех пор тебе приходилось где-то махать косой?

— (Смеется.) Нет. А вообще-то я, как и мой отец, наверное, мог бы печку сложить. Мой батька был агроном, окончил с отличием сельскохозяйственную академию, успел книгу выпустить. И он сложил в нашем доме печку с лежаночкой и меня учил этому. А я наблюдал за ним. И однажды с крыши свалился прямо лицом на полено. Было больно, лицо распухло. Два дня ничего не мог есть. Но я никогда не жалел о том, что случалась со мной неудача. Отец обычно сажал меня на мотоцикл и возил по тверскому бездорожью и говорил: “Хочу, чтобы ты воспринимал деревню не только через грибные места, а почувствовал дух земли, познал нашу жизнь крестьянскую не со стороны”.

— Твой переход от деревенской непосредственности к городской жизни как протекал?

— Я сначала учился в Калинине в двух институтах, а потом поступил в Литературный институт в Москве. Столица была для меня другой страной, другим миром. Наверное, я был глубокий провинциал. После Литературного я опять вернулся в Калинин, в Тверь, но уже с книгой стихов. Признаюсь, для Москвы, возможно, я был слишком откровенен, распахнут в общении. И это часто воспринималось как ограниченность необразованного человека. Я был простодушен.

— А простодушия в столицах не прощают.

— Когда я рискнул вернуться в Москву, то пришел в “Юность”, к главному редактору Борису Полевому, и рассказал о своих намерениях. Он меня предупредил: “Москва — жестокий город. Не боишься?..” Когда он меня пригласил в журнал своим заместителем, я долго не мог привыкнуть к снобизму авторов, к лицемерию: в глаза тебе говорят одно, а за спиной со-о-овсем другое. Я не стал от этого биться в падучей, но разочарование долго не оставляло меня. Глубинная Россия, так называемая провинция, населена естественными людьми, естественна. Я много езжу, получаю письма и вижу, как обижен народ в провинции. Я очень много выступал на телевидении, на радио, клеймил сегодняшние недостатки, касался острых проблем. Убедился: ничего не меняется после наших выступлений.

— Андрей, от каких деревенских привычек ты не хочешь отвыкать?

— От доброты прежде всего. Помню, в том мире, в котором я жил, доброта была главным объединяющим моментом для всех людей. Доброту ощущали на себе. У бабушки в деревне был большой сад — 30 яблонь и две груши. А мы с братом все-таки залезли в соседний сад, и хозяин надрал нам уши, и батя тоже. Они заботились о нас — кем мы вырастем. Была такая негласная порука ответственности за будущее поколение. Люди, свои и чужие, воспитывали нас в доброте. В нашей деревне жили нормальные люди. И в тяжелые времена никого не посадили. А потом в городе мы узнали это горе: посадили моего отца, его брата. Это уже был 37-й. Отец сидел пять лет, он был лишен прав, он не мог работать по профессии и точил ножи, всякие ножницы для парикмахерских, для магазинов. И этим зарабатывал на жизнь. А один его брат погиб в тюрьме, и второй брат погиб. И в этой обстановке спастись было невозможно. И я навсегда несу в себе уважение к старшим, к возрасту.

* * *

— Скажи, а бывают случаи эпистолярных признаний любви к тебе? А ты им отвечаешь?

— (Хохочет.) Признания бывают, но отвечаю я только стихами. А люблю я Аню, свою жену, самого строгого моего критика и читателя.

— А какие чувства ты сохраняешь к своим первым женам?

— В любом случае надо быть благодарным им за тот свет, пусть даже мгновенный, который они мне подарили. Если рядом с тобой умная и чуткая женщина, сам становишься лучше. И даже не заметишь, как все хорошее в тебя войдет. Считаю: какая женщина, такие и мы, мужики. Если случались глубокие расхождения между нами, я считал, что виноват в этом мужчина. Женщина — не слабый пол.

— Ты ограничиваешь себя в еде?

— Нет, к сожалению (хохочет). Люблю самую простую еду — картошку, капусту, грибы.

— С этого не распухнешь.

— Конечно, все эти привычки я вынес из деревни. Я привык к этой здоровой пище. Но, к сожалению, еда сейчас приезжает к нам из-за границы. И я пишу о России: “…или она уже не в силах себя по-русски накормить?”

— Есть ли у сильного мужчины Андрея Дмитриевича Дементьева какие-то недостатки и слабости?

— Конечно. Бываю несправедлив. Могу обидеть человека, но потом обязательно попрошу прощения, даже если человек намного младше меня. Бываю ленив, случается, хочется побалдеть. Раньше занимался спортом — всем, кроме тяжелой атлетики. Занимался в охотку. Мой спорт был от случая к случаю, бессистемный. Все должно быть по настроению, как говорил Писарев, даже наслаждение мыслью.

— Что доставляет тебе высшую радость, которая пересиливает недомогание и возвращает тебе молодые чувства?

— Прежде всего любовь. И еще одна вещь — это открытие нового человека, чей-то личности, чей-то судьбы. В человеке мне все интересно.

— Андрей Дмитриевич, где будешь справлять свой юбилей?

— Мои земляки устраивают торжество на Волге 20 июля.

— А в Твери остались родственники?

— Там осталась крестница моего отца. Она старше меня. Но когда я приезжаю, обязательно прихожу к ней, и по рюмке водочки мы выпиваем за наш город и за ее здоровье.

Андрей ДЕМЕНТЬЕВ

Каждый день как подарок…
Лотерейный билет.
Уж пора мне быть старым,
Да не чувствую лет.

Я живу в тех же ритмах,
Как в весенних годах.
В прозаических битвах,
В поэтических снах.

Я люблю нашу землю.
Нет на свете родней.
Ничего не приемлю —
Что не нравится ей.

Не случайно, быть может,
Я — в любимцах ее.
Каждый день,
Что был прожит, —
Прожит был для нее.

Потому однозначно
Я не чувствую лет,
Что дарю, а не трачу…
Вот и весь мой секрет.

                     * * *

Слон — символ мудрости и доброты.
В нем чувствуется царская порода.
И в людях тоже есть его черты,
Но только у пророков из народа.

Слон никогда зазря не нападет.
Хотя с любыми недругами сладит.
И потому так долго слон живет,
Что он себя на мелочи не тратит.

Слон — символ мужества и доброты.
А символы нам так необходимы,
Чтоб рядом с ними были мы чисты
Поступками и мыслями своими.

                      * * *

Святославу Бэлзе

Краски можно научиться слушать.
Каждый цвет хранит свою струну.
И напев ее в нас равнодушье глушит,
Если мы живем в его плену.

Я иду вдоль радостных полотен.
Через буйство красок неземных,
Всматриваясь в призрачность мелодий,
Постепенно понимая их.

В каждом цвете музыка сокрыта.
Ты ее почувствуй и услышь:
Голубая нежная сюита
Нарушает розовую тишь.

И напев таинственно струится,
Возвращаясь медленно в свой цвет…
Словно с полотна слетела птица.
И от крыльев в небе гулкий след.

Краски можно научиться слушать,
Как улыбку друга или взгляд любви,
Как мы можем вслушиваться в душу,
В горести и радости свои.



    Партнеры