Судьба барабанщика

Ударник Валерий Поливанов: “Спиваков музыкантов по именам знает, а не как иной дирижер — “эй, господин Тарелки!”

16 ноября 2008 в 13:51, просмотров: 846

У дирижера одна волшебная палочка, у него их целых две: по жизни — в ударе. Бам! И этот человек играет Моцарта? В таком-то прикиде, глядя на который в уши сам собой устремляется вой Metallica и AC/DC? Бум! И этот человек, родившись на Молдаванке, с одесским же юмором технично “уронил” свою первую (и последнюю) скрипку на пол? Хрясь! И этот человек за час до бетховенского концерта, допингуя, врубает мегаваттный рэп? Бац! И этот… этот… по-научному — “концертмейстер группы ударных”, а по-дружески — просто Валера. Самый колоритный академмузыкант Москвы, исправно барабанит в двух оркестрах Спивакова — “Виртуозах” и НФОРе. А Национальному филармоническому как раз стукнуло 5 лет: маленький юбилей, но с очень большими людьми, один из которых — Валерий Поливанов — раскрывает “МК” тайны разящей профессии.

“Я ж по натуре понтярщик!”


— Валер, имидж у вас взаправду непривычный для оркестранта — во фраке и с…

— Усы да волосы длинные только в армии брил, а так — росли себе и растут. Ну решился однажды убрать, когда перешел к Спивакову. Подумал: “Владимиру Теодоровичу не понравится”. Постригся. Первое, что он сказал, увидав: “Ты что, с ума сошел?”. Заново отрастил.

— На репетициях вы вообще в хиповой майке непомерной крутизны…

— А я по натуре понтярщик. Обожаю джаз-рок, фанк… У меня дома больше 3000 дисков. Да и рэп люблю, кстати.

— И незазорно в этом признаться?

— А не слушай я эту музыку — и ударником бы не был. У меня есть золотое правило: перед концертом, каким бы по сложности он ни был, всегда ставлю по всему дому любимую музыку, например джаз-роковую группу “Чикаго”. Вот они хорошо заводят! На этом и держусь.

— Необходимый проф-допинг?

— Для меня — да. “Чикаго”, “Битлз”… Сам-то я в Одессе родился (1951): морской город, доступ ко всему заграничному был проще, помню битловские песни на рентгеновских снимках: одна пластинка — одна песня. Мы ее так затирали, что снимок становился прозрачным. Фанатели жутко! И английский надо было учить, чтоб узнать, что они там поют, а то переводят — “Челюскин, Челюскин”. Какой еще Челюскин? “Челюскин, е-е-е…”. Оказалось не Челюскин, а “she loves you”. Пачка сигарет 40 копеек стоила, а за 80 я покупал одну фотографию Ринго Старра…

— Ринго Старр — сильный ударник?

— Нет. Но другого и не надо в этой команде, настолько он вписался. Да, так бывает иногда: приходит человек — фантастический виртуоз, а с коллективом не вяжется…

— Значит, технично подкованный вовсе необязательно является хорошим ударником?

— Конечно, нет. Да, ребята могут сейчас за 20 секунд сыграть “Полет шмеля”, а вот попросишь просто взять хороший аккорд — не получается. Потому что никто их не учит правильному удару. Вот конкурс проводили: в оркестр нужен тарелочник. Казалось бы, чего проще — взять и тарелкой об тарелку ударить, — а красивого звука нет! Не так-то это просто: и руки должны быть, и удар, и манера!

Одесса не говорит “по-одесски”

— Валер, 16 лет в Одессе прожили, тогда еще была та, еврейская Одесса…

— А сейчас кошмар, всё испортилось, коренных почти не осталось, все, кто мог, — уехали в Израиль, всё распродается… Каждый год туда приезжаю: там и мама моя, и бабушка, которой 99 лет. Я ж родился на Молдаванке, жил в Треугольном переулке. Одесситы, кстати, совершенно не говорят так, как это преподносят юмористы. Делают одесский каким-то вычурным. Ну не то! Так скорее на Брайтон-Бич острят, там — да: “Это мы будем учить английский? Еще чего! Нас тут больше, пусть они наш учат!” — их манера.

— А как на барабан вышли?

— Ну в Одессе как? Либо ты моряк, либо футболист (знаменитая команда “Черноморец”, слыхали?). Я кидался во всё, несмотря на маленький рост, — идут ребята в баскетбол, и я с ними, идут в бокс… и мне морду набили в первый же день. Пошли в “Черноморец” записываться — и я записался, причем неплохо получалось...

— А с музыкой-то что?

— Решили на скрипку отдать. Я крошечным был, но уж тогда непростым, хитрым немного. Уронил ее, бедную. Мол, тяжело держать… Мама тут же поняла — она нормальный человек — сказала: рояль, дорогой, ты уже не уронишь! Вот и поступил в школу Столярского на рояль… Это было обалденно! Нынче, конечно, всё не то, те педагоги поумирали. А в 16 лет подошел, первый раз ударил по барабану, так мне понравилось, что решил учиться…

— Почему же сразу — не в эстраду, в рок?

— Это отчим на классику наставил. Папу-то я никогда не видел, рано они разошлись, мне и года не было. А вот отчим — мужчина в доме, известнейший дирижер Ярослав Вощак (главный в оперных театрах Львова, Одессы, Казани). Какие беседы вели! Хотя я с ним часто спорил: вот-де джаз, рок, “Битлз” — это круто! Он, мудрая голова, слушал мой лепет про то, что Бетховен — ерунда, говорил: да-да-да, пройдут годы, посмотрим. Вот я и пришел в итоге к тому, что Бетховен — это гений. Правда, и не отошел от того, что “Битлз” — это “Битлз”. Насчет эстрады думал: пойти не пойти, предложений миллион! И с “Песнярами” как-то записывался, но понимал, что не то… надоедает, одни и те же песни…

— Так и колесили по стране с родителями?

— Начали с Грозного, потом был Воронеж, Казань… И вот кто-то из моих друзей уехал в Москву, а потом звонит: “У Дударовой место есть!”. И я, даже не думая, рванул: Москва была целью! Поиграл пару концертов, ей понравился: Вероника Борисовна — потрясающий человек. Спасла карьеру очень многих музыкантов, которых затягивали алкоголь, депрессия… Брала к себе под крылышко, восстанавливала, а потом они уходили от нее в лучшие оркестры. А какой репертуар! Я и не сыграл потом столько в других оркестрах, сколько за шесть лет с Дударовой!

— Говорят, у нее самые длинные бисы на свете.

— “Третье отделение”? Она — абсолютный чемпион. Была для бисов отдельная здоровая нотная папка. Помню гастроли по Латинской Америке в начале 80-х. Мы, ударники, выходили с концерта без рук, духовики — без губ. А что вы хотите, если после тяжелейшего концерта еще и “Болеро” на бис играть?

— Ну да, 18 минут…

— А потом еще все адажио из “Лебединого”, “Спящей красавицы”!.. Публика там в прямом смысле слова выпадала с балконов в партер в неожиданном приступе радости. Было так: “Болеро” отыграли, все хлопают, Дударова выходит и по дороге кричит нам: вальс! Все встают на изготовку, она махнула, я начал вальс Хачатуряна, кто-то из “Спящей”, кто-то из “Щелкунчика”! Но публике наш “виртуозный” первый аккорд очень понравился. Вообще там люди душевные. Прилетели, помню, с Кубы не то в Венесуэлу, не то в Колумбию, идем по проспекту — глядь, а тут революция! Стреляют, стекла вдребезги, при нас человека убили, нас самих в магазин вдруг затаскивают, жалюзи закрыли, и давай автоматной очередью по улице…

— Ну а после Дударовой куда подались?

— Сначала ушел к Федосееву в БСО. Мне тогда 33 года было — самый молодой концертмейстер в Москве. Тяжко пришлось: ребенок родился, а ни прописки, ни квартиры. 12 лет жилье снимал, не шутка. Федосеев обещал квартиру, но не дал. Я ушел в РНО к Плетневу. Поначалу не хотел идти, но они знали, на что надавить: пока был на гастролях, позвонили жене моей и сказали, что квартиру дадут. Я сломался. Хоть и одессит, но в этом плане очень наивный, часто меня кидали. Обещали-обещали…

— И Плетнев не дал?

— Нет. Ушел к Владимиру Теодоровичу. То, что я вижу у Спивакова, — необыкновенное обаяние, удовольствие от того, что ты делаешь. Говорят же: ударник — это второй дирижер. И если дирижер имеет ударника с хорошим чувством ритма, для него многие проблемы сняты. Со Спиваковым у нас прекрасный тандем, он меня уж давно приглашал, верил, что, если я приду, ему будет как-то спокойнее. И я всегда с ним, в любой момент. Постоянно переглядываемся в концерте, чувство локтя потрясающее. Каждого музыканта он по имени знает, а не как иной дирижер — “эй, товарищ Тарелки!”.

“Затянет дирижер тремоло — зайчики в глазах!”

— Давайте о “тайнах профессии”. У всех на слуху, конечно, “Болеро” Равеля — оно трудное для ударника?

— Если не волнуешься — нет. Сам играл много раз на малом барабане; там два такта определенного ритмического рисунка, которым вещь начинается и заканчивается. Главное, чтоб руки не дрожали: ведь что такое при огромном зале начать еле слышно — “на три пиано”. Но “Болеро” не люблю, не мое это… У того же Равеля сюита “Дафнис и Хлоя” есть — куда более интересная музыка.

— Так на чем же проверяется класс?

— Во-первых, на Девятой Бетховена (я говорю об ударнике-литавристе). Потом — “Весна священная” Стравинского, все симфонии Чайковского. Пройдешь эти “этапы” — почувствуешь себя мужчиной. И суть в том, что не столько они сложны технически, сколь психологически. В той же Девятой симфонии — мощность, вся физика работает: вот затянет дирижер тремоло (“дрожание” звука), вытянешь — так потом зайчики перед глазами бегают. Или скрипичный концерт Бетховена на пиано начинается: от меня требуется сыграть всего четыре ровненькие нотки на литаврах, после чего уж вступает скрипач… Но я должен дать ему настрой, попасть с ним в тон, а это очень волнительно. Тоже этап.

— А вот современные композиторы — Лигети, Штокхаузен — сложные?

— Очень. (Иронично.) Иногда, например, петь приходится. Или так в партитуре написано: опустить гонг в таз с водой, разбить рюмку… нет, я этого не понимаю. Когда-то это было интересно, а сейчас в плане новации все это уже повторы. Что до “самого сложного произведения”, то с таким прямо-таки неисполнимым не сталкивался. Ну посидишь ночку, выучишь. Вот получаешь от Родиона Щедрина партитуру, смотришь — ну нельзя это сыграть, а потом вчитаешься… Вон играл его премьеру “Очарованного странника”, он там такое написал, что на бас-гитаре трудно сыграть, а я на четырех литаврах умудрился!

— А женщин в свой цех принимаете? В Гнесинке, в консерватории девчонки на ударных учатся…

— Если честно, не очень это приветствую. У них больше ксилофончик, колокольчик получается, ну малый барабан. Под литавры девица как-то не вписывается. Я уж молчу о тарелках: это ж какие руки надо иметь, чтоб держать на весу 3—4 кг! Болит все потом. И, кстати, с каждым годом держать их все тяжелее.

— Смотрю, в вашем царстве полно инструментов…

— О-о, я даже сам всех не знаю. Тут недавно американский каталог смотрели: литавры, тарелки, барабаны, набор рюмок, сирены, свистки, паровозные щелчки, “выстрел шампанского”… Это пробка такая, воздух накачиваешь — она и выстреливает. В польках Штрауса используется, например. Или сейчас играли новое произведение одного голландского автора, так он сам купил в Таиланде набор деревянных лягушек: трешь им по хребту палочкой — издает характерный звук.

— Инструменты-то дорогие?

— У нас же фабричный товар, не такой дорогой, как кажется. Это у струнников — именные, цена такая, что… А у нас… ну литавры по 20 000 долларов, маримба дороже — там пластины могут быть из розового дерева, палисандра. И срок службы короткий: 10 лет — уже предел. Главная проблема с палочками — уж очень быстро изнашиваются, потому что срабатывается фильц (войлок), который на палку натянут. Приходится перетягивать, а мастеров в Москве мало хороших. Да и сам фильц трудно достать…

— А новые палки купить?

— Не так просто: они не всегда подходят для игры (да и стоят по 40 евро за пару). Дирижерам-то разный звук нравится: Спиваков любит, когда фильцем играешь, Курентзис обожает чистым деревом, а вот Баршай приезжал — требовал кожаную обивку. Так что всегда приходится иметь палки в большом количестве.

“В театр приходишь —а там ребята киряют!”

— Какие враги у ударника? Что ему делать нельзя?

— Самый большой враг — мандраж. Причем ни с того ни с сего: пусть ты опытный-переопытный, пусть это произведение миллион раз играл, а все равно… как схватит! А так… “производственных травм” у нас не бывает, один только раз, помню, в Казани случайно сел на стекло, вену перерезал. Ну ничего, играл со шрамом какую-то премьеру… Или такое еще: был плохой аппендицит, сделали операцию, а тут с Дударовой поездка предстоит в Латинскую Америку. Она говорит: “Ты обязан ехать!” — “Да как? Я весь в швах!” — “Нет, поедешь”. Ну поехал и получил еще грыжу себе… Но подвести людей не мог.

— А как насчет алкоголя?

— Это бич всех музыкантов, но, увы, многие этим правилом пренебрегают. Кто-то думает так: “Я выпил? Руки дрожат? Ну так тремоло хорошо пойдет!” — а оно не идет, ведь координация все равно теряется…

— Вы играли выпивши?

— Были случаи, конечно. В молодости, например. В оперный театр приходишь — а там уже ребята киряют. Вдруг видят — иду я, сын главного дирижера. Ну и думают: сейчас он нас заложит — кричат: иди, выпей с нами! Если откажусь, решат, что заложу; подхожу, они наливают водки, что еще-то пить? Выпиваю, играю до конца спектакля. Молодой был — выдерживал. А кто-то ломался. Отец вызывает его: да как ты мог, пьяный, играть?! А тот и отвечает: а что вы мне замечание делаете, ваш сын со мною пил! Вот это ужасно…

Или однажды приехали в Пермь, местные ударники шепчут: пойдем, наш новый класс посмотришь! Привели в класс, дверь закрыли: давай! Я говорю: что — давай? А то и давай, и — наливает стакан. “Ребят, мне ж сейчас Четвертую Чайковского играть!” — “Слышь, ты столько раз ее играл, неужто не сможешь? Что стоишь? Пей!”. А дверь закрыта на ключ. Я быстро выпил и — на сцену, знал, что сразу меня не брало. А играть все равно тяжело было. Но справился. И в глазах местных поднялся страшно!

Нет, лучше уж после концерта. Помню, в Англии в гостинице столкнулись с уэльским хором, а у них свой язык — валлийский. Ни бэ, ни мэ… Что делать? Выпили пива, одна кружка, вторая — начали худо-бедно общаться. И дело до того дошло, что русские анекдоты про англичан им травить стали, а под финал и вовсе: мы им запели Yesterday, они расплакались, чувства так и прут, и специально для нас затянули “Степь да степь кругом…” на русском! Все рыдали…

Чемодан не живет на антресоли

— Как семью удалось завести? Ведь вся жизнь на гастролях…

— Так получилось, что втюхался я очень рано — в 18 лет. Причем жена — балерина, и не какая-то там, а ведущая. А это совершенно особая статья, потому что балет — это всегда “номер один”, все ему посвящено — с утра до вечера, а остальное (в том числе и семья) на втором-третьем месте. Сын Никита родился, а мать с отцом постоянно в разъездах, вот он, бедный, и болтался сам по себе, что сказалось и на учебе, и на других вещах… Видел я, как он гибнет, в школу не ходит, распускается, — был этим недоволен, понял, что надо разводиться. Развелся; бывшая супруга уехала преподавать в Бразилию, а я… недолго оставался на улице, меня подобрали. Сейчас официально не женат, но у меня есть любимая женщина. Илона, арфистка в нашем оркестре. Так вдвоем и ездим, тем более что сыну уже 25, как-то проще стало…

— Никита тоже музыкант?

— Нет, забрал его из музыки, потому что пробиться очень трудно. Везде нужен блат. А я этого не люблю и не смог бы проталкивать своего сына, зная его характер. Сам я никогда блатом не пользовался — притом что оба родителя — народные артисты, мама завкафедрой вокала в Одесской консерватории, человек города, всюду блаты… но нет, я так не могу. И сын такой же. Находил ему пару раз хорошие работы, так он: не хочу, чтоб говорили “папа нашел тебе работу”. Сейчас он менеджер по туризму, занимается Латинской Америкой, ему это нравится.

— А вам не надоело мотаться-то?

— Честно? Надоело. Я ж домосед, люблю в Интернет залезть, музыку скачать… Вон пару месяцев назад на Горбушке был, 20 дисков купил, а времени нет их послушать! Домой прихожу — тут уж чемодан стоит, приготовленный к следующей поездке. И не убираю порой его на антресоль, потому что через неделю снова доставать. Жизнь в путешествиях тоже надоедает, одно дело — молодой пока, удивляешься красивым городам, а как в 50-й раз там оказываешься, знаешь, что завернешь за угол — а там урна стоит, а рядом с урной бычок…

Хотя знаете… Мне уж три года до пенсии осталось (40 лет стажа). Будут силы — поработаю еще, а нет — буду отодвигаться. Но трудно без музыки, очень трудно. И не жалею, что выбрал эту профессию. Не зря, нет. А то стал бы футболистом, уже давно бы отыграл свое, спился и работал бы сейчас сторожем на парковке. Вот дали заслуженного. А недавно — еще и орден Дружбы. Подумал: “Ну что это за орден такой? Вот умру, на подушечке вынесут один-единственный орден, в Одессе на смех поднимут!”. Да и с джинсами носить как-то неудобно, на модную майку не прилепишь… Но мне сказали: надо, для оркестра важно, и вообще… Ну и получил. Ладно, жизнь течет. Вот скоро Израиль, а потом большое турне по Америке. Нравятся мне американцы, искренние они, незащищенные какие-то…




Партнеры