Кому достанутся три миллиона?

В десятке лидеров сокрыт лауреат

24 ноября 2008 в 17:37, просмотров: 870

Сегодня состоится торжественная церемония награждения лауреатов национальной литературной премии “Большая Книга”. Она самая денежная: 3 миллиона рублей — награда лауреату. Второе и третье места стоят 1,5 и 1 миллион. Огромное количество экспертов, Литературная академия и, наконец, жюри под председательством Андрея Битова определили достоинства книг финалистов. А книги действительно большие. Прочесть их внимательно и непредвзято — уже поступок. Фолиант в 935 страниц Людмилы Сараскиной “Александр Солженицын” (“ЖЗЛ”) — поистине памятник времени, его узнику и пророку. И еще девять финалистов: Павел Басинский (“Русский роман, или Жизнь и приключения Джона Половинкина”), Илья Бояшов (“Танкист, или Белый тигр”), Александр Иличевский (“Пение известняка”), Руслан Киреев (“50 лет в раю”), Владимир Костин (“Годовые кольца”), Владимир Маканин (“Асан”), Рустам Рахматуллин (“Две Москвы, или Метафизика столицы”), Маргарита Хемлин (“Живая очередь”) Владимир Шаров (“Будьте как дети”).

“Асан” читается как Мопассан

p-9-3.jpg
Это не игра слов, а мгновенный выкрик увлеченного читателя книги, на обложке которой — маска Александра Македонского. А собственно, при чем здесь великий завоеватель мира, коль автор погружен в трагедии и драмы чеченской войны? В скороговорке имя Александр горские народы произносят Асан. По старинным мифам и легендам, именно Македонский загнал завоеванные народы повыше, в горы. В драматические моменты по чеченской рации слышится грозный клич: “Асан хочет крови”. Но однажды вдруг заинтересованное ухо уловило сквозь грохот орудий: “Асан хочет денег”. Продажное время диктует условия!

Маканин спустился в закоулки ада, где жизнь ничего не стоит, где война идет не по военной стратегии и тактике, а просто тонет в хаосе и неразберихе, где человеческие понятия о добре и зле перевернуты. Здесь бессовестно торгуют оружием за валюту. Немыслящие полковники с каким-то злорадством отправляют на смертоносные задания талантливого, боевого Хворостинина, по прозвищу Хворь, с надеждой, что он не вернется…

Маканин-психолог ведет героев по простреленным и взорванным дорогам, которые боевики превращают в пыль, в неразличимое ничто. В романе мало батальных сцен. Пространство книги, ее атмосфера, дыхание и нерв — все держится на людях, русских и чеченцах, страдающих от невероятного хаоса, распущенности и какой-то глубокой бессмысленности происходящего.

Автор по-человечески привязан к своим героям. Он любит их. Представляю, как больно ему было, когда логика событий и все поведение Александра Сергеевича Жилина, по профессии строителя, а на войне — снабженца, несли ему смерть. Он жертвенник. Его чуткое отцовское сердце приросло к двум шизикам, отставшим от части. По должности Асан отвечает за горючее, а он положил жизнь, чтобы легкомысленных засранцев отправить безопасно в часть. Эти олеги и алики — в плену общих представлений, мыслить они не научились. Их действиями руководят порыв и рефлексия. “Все вы дерьмо”, — слышит Жилин от одного из шизиков в тот момент, когда под дергающуюся голову паренька подсовывает защитную прокладку. А второй выстрелит ему в спину в то мгновение, когда Жилин все сделал, чтобы спасти их. Такова правда обстоятельств — страдает и погибает щедрый и лучший.

Безусловное достоинство прозы Маканина — язык. Слово его точно и лаконично. Никаких украшательских бирюлек. Речь персонажей — и русских, и чеченцев — живая, сегодняшняя, теплая; реплики полны иронии. Фраза у Маканина короткая, с выдержанными паузами. Так говорит человек, привыкший к одиночеству. Его суждения, слова — итог внутренней работы. Они выстраданы.

Маканин хорошо услышал голос и самочувствие молодой солдатни, отведавшей без присмотра командиров плохой водки, наркоты и сразу попавшей в беду. Трагедия, запечатленная Маканиным, глубже и опаснее, чем военная авантюра в Чечне.

Роман без масок

p-9-4.jpg
Когда-то Мариенгоф написал “Роман без вранья” о Есенине и, естественно, о себе. Современники свидетельствовали: там вранья было несколько больше, чем позволяет приличие. Опытный поэт и прозаик Руслан Киреев на вранье не отважится. Но пользуется ли он в книге “50 лет в раю” масками, без микроскопа не обнаружить: все-таки огромная часть сочинения в 622 страницы автобиографична — из жизни семьи. А эта тема — вне обсуждения. Но строгий, даже придирчивый суд над собой глава семейства, отец двух дочерей, вершит постоянно.

Киреев долго работал в толстых журналах. Его деловая переписка со знаменитыми авторами в книге использована. Так, он приводит все коротенькие записочки Солженицына. С огромной теплотой и сердечностью автор рассказывает о неожиданной и дорогой его сердцу переписке с И.Грековой, автором нескольких хороший повестей. В этой прекрасной женщине — Елене Сергеевне Вентцель — его поражало “какое-то детское простодушие. То было простодушие подлинного художника, которое редчайшим, даже феноменальным образом уживалось с ее выдающимися математическими способностями”.

Крупным планом даны Виктор Астафьев, Сергей Залыгин, Лев Аннинский и еще ряд хороших авторов. Поразительна зарисовка характера Александра Проханова, чью патетику Киреев не разделяет, но отдает должное его пронзительно-точным оценкам, “ослепляющим эпитетам… тут, пожалуй, он мог бы соперничать с самим Юрием Олешей, признанным королем эпитетов”. Киреев ценит в Проханове возникающее вдруг “человеческое движение, со-чувствие, со-переживание”. И совсем растрогался Руслан, увидев в роскошном кабинете Проханова коллекцию бабочек из экзотических стран.

Но все-таки одна вкусовая оценка Киреева вызвала мое неприятие. С почти не свойственной ему страстью наш современник размышляет о Лермонтове, словно он какое-то исчадие ада, “большеголовый урод” и т.д. Чем же великий поэт и прозаик ему так досадил? Не творчеством — оно не рассматривается. Беспощадность оценки вызвана характером поэта: дескать, он мстил всем “со всей неистовостью бешеного своего темперамента и с дьявольской изобретательностью”. Почему-то не очень верующему, “человеку обезбоженному”, Рустаму кажется, что молодому гению, наделенному “почти сверхъестественной способностью слышать, как “пустыня внемлет Богу”, не дано слышать Бога: “Но вот внимал ли сам Ему?” При желании легко отыскать ответ в стихах поэта, тогда назовешь его “другом Небес” (В.В.Розанов) и почувствуешь: Лермонтова “посетило Небо”.

Киреев не раз обнаруживает в книге вскормленную за полвека творческой жизни свою склонность к самобичеванию. Напрасно ему кажется, что его жизнь слишком длинна, да и с литературой рано прощаться. С симпатией признаюсь: у Киреева хватило прозренья найти в других писателях то, что он, вероятно, тщетно искал в себе. И не завидует, а восхищается достижениями и достоинствами других людей.



    Партнеры