Живым или мертвым

Журналисты ищут срочника Максима Пасько, якобы убитого на грузинской войне.

25 августа 2008 в 16:50, просмотров: 1450

Похоронку на рядового Пасько гвардии майор Прямков отправил сразу на два адреса. Одно извещение — на тот свет, другое — на этот. На этот — чтоб проводили. На тот — чтобы встретили. Ни на том, ни на этом свете гвардии рядового Пасько никто не видел.
 
 Ошибка замполита
 

14 августа 2008 года в общежитии на Мусы Джалиля в Москве почтальон вручил коменданту такую вот телеграмму:

“Владикавказ 40/22_53 14/08 1614=

Вторично исправлением

Город Москва, ул.  Джалиля

Пасько Анатолию Петровичу

Пасько Анне Анатольевне

АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ АННА АНАТОЛЬЕВНА

С ПРИСКОРБИЕМ СООБЩАЕМ ЧТО ВЫПОЛНЯЯ БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ ПРОЯВИВ СТОЙКОСТЬ И МУЖЕСТВО 12 АВГУСТА 2008 ГОДА ПОГИБ ВАШ СЫН ПАСЬКО МАКСИМ АНАТОЛЬЕВИЧ ВЫРАЖАЕМ ГЛУБОКОЕ СОБОЛЕЗНОВАНИЕ = ВРИО КОМАНДИРА ВОЙСКОВОЙ ЧАСТИ 66431 ГВ. МАЙОР В ПРЯМКОВ НННН ВРЕМЯ — 18:25 ДАТА — 14.08.2008 Вх. Номер — 0007…”

Это только так кажется, что телеграмма пронизана скорбью. Временный комполка гвардии майор Прямков, в мирной жизни, кажется, замполит, не сильно-то утруждался, составляя посмертное извещение. По-хорошему надо бы позвонить в общагу, позвать к телефону отца солдата Анатолия Петровича или мать Анну Анатольевну. Попытаться их подготовить, сообщить подробности, подсказать, что делать дальше, куда идти. Не для того ль тебя, замполит, и оставили на хозяйстве во Владике, когда весь полк на войну уехал? И если бы ты, майор, позвонил, за служебный или даже за свой счет, то узнал бы, что Анатолий Петрович Пасько в той общаге давно не живет, а живет он на Украине, в Кременчуге. И Анна Анатольевна, который ты пишешь “ваш сын погиб”, на деле никакая бойцу не мать, а родная сестра. Но и она извещение не получила, похоронка твоя, майор, ушла в никуда, потому что Анна Анатольевна уже 14 лет как лежит на Домодедовском кладбище. Погибла еще ребенком.

Погибшая колонна

Впрочем, не стоит упрекать замполита. Прямкову в тот день пришлось несладко. Похоронок он разослал с десяток. 12 августа где-то на земле Грузии, уже за Гори, на расстоянии примерно шестидесяти километров от Тбилиси, погибло сразу несколько человек из части №66431. Подробности того боя нам в полку пока не сообщают. Но спасибо челябинской журналистке Анне Катковой, дозвонившейся во владикавказский госпиталь до своего земляка — сержанта из той же части Андрея Медовикова. Вот что Андрей рассказал. Цитирую по новостному агентству Chelyabinsk.ru: “11 августа мы на БМП двигались за пятью танками. Я сидел в машине, только голова выглядывала. Вдруг метрах в пятидесяти от нас разорвался снаряд. Двое наших ехали на броне — убило сразу. Одному оторвало руку и ногу. Их тела накрыли меня, поэтому я не ранен. Я выбрался из машины. Мы, человек пятнадцать, спрятались за домом и стали отстреливаться. Позже командир роты принял решение вернуться назад, и мы уходили огородами до Гори, потом до отметки, на которой написано, что до Тбилиси — 60 километров. Там повернули на Цхинвал. Позже нас забрал вертолет. А через три дня мы вернулись за своими убитыми. Только из нашего полка погибло девять человек…”

Давайте соберем всю имеющуюся у нас информацию и попробуем восстановить хотя бы частично картину этого боя.

Во-первых, время. В телеграмме Прямкова говорится, что Максим Пасько погиб 12 августа. Знакомая Максима москвичка Юля также утверждает, что в 11.30 12 августа она получила от Максима SMS-сообщение: “Идем в наступление”. А Андрей Медовиков говорит, что все произошло 11 августа. Следует понимать, что вся эта информация стоит недорого. Похоронку составлял не участник событий, а человек, находящийся на пункте постоянной дислокации полка во Владикавказе. Он мог сообщить то число, которое ему указали по связи, возможно, ошибочно. Юля, писавшая эсэмэску якобы 12 августа, также может ошибаться с датой. Рассказывала она об этом уже после того, как прочла телеграмму, а саму эсэмэску удалила в тот же день, потому как память в телефоне была переполнена. Однако не исключено, что бой был именно 12 августа, а Андрей Медовиков, лежащий в госпитале с контузией, просто перепутал число.

В части нам удалось выяснить, что танк, в котором ехал Максим Пасько, был сожжен противником из гранатомета. Поэтому мы склонны считать, что речь идет об одном и том же бое. Вряд ли противнику на протяжении двух дней удалось сжечь две российские танковые колонны. Сведений о таком успехе грузин не поступало.

А сейчас обратим внимание на самое важное. Андрей Медовиков утверждает, что за трупами они вернулись только через три дня. Если бой был 11-го, то вернулись 14-го. Если бой был 12-го, вернулись 15-го. А похоронка из Владикавказа послана вечером 14 августа. А теперь попробуем разобраться, на каком основании командиры решили, что Максим Пасько находится в числе погибших.

Два куска плоти

Сейчас в Ростовском морге лежит два куска человеческой плоти. Один — фрагмент туловища, без головы.

Другой — две ноги с сохранившимся тазобедренным суставом. До вчерашнего дня эти останки считались гвардии рядовым Максимом Пасько. Отец Максима звонил в ростовскую лабораторию. В телефонном разговоре эксперт спросил Анатолия Петровича об особых приметах сына. Выяснилось, что на лопатке Максима вытатуирован скорпион. Однако на останках такой татуировки не нашлось — просто потому, что обеих лопаток не было. Когда отец спросил, могут ли медики утверждать, что эти останки принадлежат Максиму, выяснилось, что нет, не могут.

— А почему вы тогда вообще решили, что это мой сын?

— На теле была бумажка, которой труп снабдили в части. На бумажке было написано: “Рядовой Пасько М.А.”.

На чем же основывалась уверенность командиров? Возможно, Максима извлекли из танка с того самого места, где он и должен был сидеть по боевому расчету. А что, если тело находилось чуть в стороне? А вдруг его кто-то вытащил, пока оно беспризорным лежало на месте боя двое или даже трое суток? А что, если в танке №321 ехал не Максим Пасько, как положено, а какой-то другой танкист? Сослуживцы Максима как-то глухо намекают, что такое возможно. Что механики могли ехать не на своих машинах.

Следует также принять во внимание, насколько быстро было установлено, что Максим погиб. Телеграмма о его смерти отправлена либо за сутки до эвакуации убитых, либо в день эвакуации. То есть личность погибшего, от которого мало что осталось, установили практически сразу. А при такой спешке возможна ошибка.

Наши сомнения разделяет и военная прокуратура Северо-Кавказского округа. Возбуждено уголовное дело, назначена экспертиза ДНК. У следователей, насколько можно судить, нет уверенности ни в том, что труп принадлежит Максиму Пасько, ни в том, что два фрагмента этих останков вообще принадлежат одному и тому же человеку.

Но весь ужас в том, что если бы не одна случайность, то это тело уже давно было бы похоронено на Домодедовском кладбище под именем Максима Пасько.

Горы, Гори, горе

Родители Максима — отец и мачеха — безоговорочно поверили в текст похоронки. Раз написано “погиб” — значит, так оно и есть, ничего уже не изменишь, надо ждать цинка. Решали бытовые вопросы. Где сына похоронить? Хотели рядом с сестрой на Домодедовском, но тут возникли проблемы: документы на участок — у дяди. А дядя живет за границей. Спасибо Царицынскому военкомату — вопрос с захоронением на Домодедовском был решен.

Цинк из Ростова все не приходил.

— Девять дней уже скоро, — переживали родители, — а мальчик не похоронен.

Задержка произошла случайно. По правилам тело погибшего солдата должен сопровождать домой офицер части. Офицеров в полку недоставало. Кто еще с войны не вернулся, кто других мертвых повез.

А 20 августа, примерно около 17.30, в квартире бабушки Максима в Кременчуге раздался телефонный звонок.

По словам бабушки, женский голос с сильным кавказским акцентом сообщил ей, что Максим жив, тяжело ранен и находится где-то, то ли “у третьей горы”, то ли “в пригороде Гори”. Старушка толком и не разобрала, что говорила ей незнакомая собеседница: “горы”, “Гори”, “горе”…

Вот тогда забрезжила надежда. Что Максим жив, что он, возможно, попал в плен или вылез из горящего танка и его подобрал кто-то из местных. И этому человеку он продиктовал телефон своей бабушки, а тот пошел на переговорный пункт и…

Вот когда эта надежда забрезжила, родители и задали медэксперту вопрос: “А вы уверены, что в морге лежит наш сын?” И эксперт ответил: “Не уверен!”

Мы, конечно, сразу же предположили, что 70-летняя бабушка Максима просто помешалась от горя и разговор ей послышался. Мы позвонили коллегам на Украину. И вот что они нам вчера ответили. Цитирую электронное письмо из Киева: “Привет. Пробил через Кременчугскую АТС. Входящий звонок 20 августа в 17.30 на телефон, который вы мне дали, — был. Больше ничего сказать не могу. На АТС говорят, что у них нет технической возможности установить, откуда был вызов и с какого номера. На меня не ссылайтесь, мы ж теперь типа “вероятные противники”...

Есть и еще одна версия. Возможно, кто-то из мародеров просто подобрал телефон Максима на поле боя в те три дня, пока оно пустовало. И теперь развлекается, названивая по списку.

А может, кто-то хочет заработать, продав родителям труп. А может, и хороший на том конце провода человек. Прячет у себя в селе раненого русского солдата. А “скорую” вызвать боится, потому что, как только приедет “скорая”, Максим Пасько тут же станет военнопленным…

Но сколь зыбкой ни казалась бы эта надежда, ее разделяет и военная прокуратура Северо-Кавказского округа. Уголовное дело по исчезновению Максима Пасько ведет старший следователь по особо важным делам г-н Краузе (имя, отчество, к сожалению, не знаю).

Максим Пасько уже не числится в списках погибших. Он официально — пропавший без вести. То есть он тот, кого якобы нет, как заявил нам два дня назад генерал-полковник Ноговицын. Ноговицын сказал, что пропавших без вести среди российских военнослужащих нет, — и снова соврал, как врал о том, что в Южной Осетии не воевали срочники. Оказывается, не только воевали, но и находились на самом переднем крае в глубоком тылу противника. За Гори, за горами, за горем…

 
 
Десять дней, которых нет

Экспертиза ДНК все расставит по своим местам. Но только если анализ окажется положительным. Отрицательный анализ только умножит вопросы. Ответы на них будем искать после. А сегодня проблема в том, что на экспертизу ДНК требуется десять дней. Если в Ростове лежит труп Максима, то спешить некуда. Мертвому не больно, и он никуда не денется. Не схоронили за девять дней — схоронят за сорок. Для солдата простительно.

Но есть надежда, что Максим жив. А если он жив и ранен, мы не можем ждать десять дней. Каждый час для тяжелораненого человека может оказаться последним. Мы просим откликнуться всех, кто хоть что-нибудь знает об этом бое и о судьбе Максима Анатольевича Пасько, 1988 года рождения, рядового срочной службы войсковой части 66431.

Мы обращаемся к его товарищам. Вы видели, как он погиб? Вы можете это утверждать?

Мы обращаемся к своим противникам. Вы не узнаете этого солдата?

Мы обращаемся к властям Грузии. Может быть, этот солдат — в плену?

Мы обращаемся к гражданскому населению Грузии. Вы видели этого солдата?

Живым или мертвым?

Мы — это военные репортеры журнала “Итоги”, информационного агентства Интерфакс, газеты “Московский комсомолец”.

Телефон нашей круглосуточной “горячей линии”: 8-903-2345-999. Включен только для информации о рядовом Пасько и о любых подробностях того боя. Убедительная просьба: не занимать линию.

Читайте также предыдущий материал автора о Максиме Пасько "Удаленные смайлики :-) :-) :-) :-) :-) :-) :-) :-)"



Партнеры