ВОСПИТАНИЕ МУЖИКА

4 октября 1999 в 00:00, просмотров: 287

5 октября Александру Михайлову исполняется 55. Застать его дома накануне “дважды пятерочного” юбилея оказалось абсолютно нереально. Весь сентябрь жизнь “Змеелова” протекала по маршруту Анапа — Мурманск — Самара — Нижний Новгород — Владивосток — Киев, практически без заездов в Москву. Зато по будням все это время в эфире радио “Максимум” ровно с 6 до 9 вечера без проблем можно было услышать его сына — модного ди-джея Константина Михайлова. Что ж, подумали мы, кто лучше расскажет новому поколению про кумира предыдущего поколения, заставившего всю страну рыдать над фильмом “Мужики!..” и смеяться над “Любовью и голубями”, как не сын известного актера! Итак, наш подарок Александру Михайлову: рассказ его сына, Константина Михайлова, об отце и о себе. Константин Михайлов пришел на встречу в желтых очках. — От поклонниц прячешься? — спросила я. — Ну, и от них тоже. А потом, посмотри сама... — и он протянул мне свои очки. В них серьезный офис радио "Максимум" в момент оказался залит солнцем. — Нацепил их на нос — и сразу жизнь веселее, правда?! — Как ты узнал, что твой отец — звезда отечественного кино? — Не было такого, что я проснулся и понял. Узнавал это потихоньку и принимал как должное, когда у него брали автографы после фильмов "Мужики!.." и "Любовь и голуби". Письма, которые ему присылали зрители, он читал нам с мамой на кухне за вечерним чаем. Просили усыновить, удочерить, помочь семье, дать совет... Он, конечно, не усыновлял, но по мере возможности отвечал на письма. Чаще писали дети, которых бросили родители, или те, кого оставил папа и воспитывала одна мама. Приглашали в папы. Отца отождествляли с его героем, но... в принципе он такой и есть. А еще, когда я был маленьким, мне казалось, что всем пишут такие письма, у всех берут автографы, что как раз это — нормально. Но уже в школе папина звездность, как правило, выливалась в то, что классный руководитель и директор школы особенно часто были рады видеть его в своих кабинетах. — А ты старался, давал повод? — В принципе не больше, чем любой другой нормальный школьник, хотя в тройку самых шумных в классе, если честно, входил. Конечно, я понимал, что именно ко мне отношение особое, и поэтому я должен учиться лучше всех и сидеть тише всех. Ведь чуть что не так — "Завтра в школу с отцом!". Но ходила, как правило, мама, разочаровывая педагогов. И тем давала еще больше поводов вызывать отца, чтобы наконец испить с ним мировую. — И как отец реагировал на твои "подвиги"? В угол на горох и два дня без компота? — Ну, до этого не доходило. И за уши не драл, но порыкивал, покрикивал: "Лоботряс! Разгильдяй!". У него была одна принципиальная позиция, которая передалась и мне, — относительно наркотиков. Классе в восьмом я окончательно наплевал на школу, поняв, что от моего поведения уже ничего не зависит и отца все равно будут вызывать, и вел себя отчаянно плохо: стрелял из рогатки, приносил банками соляную кислоту — мел шипел во всех классах... И вот однажды пришел домой, накушавшись таблеток то ли пипольфена, то ли димедрола... Кажется, это был тазепам. Взгляд мутный, хохочу как ненормальный... Отец открыл дверь, я заливаюсь, увидел мать — опять ржу. Залез в шкаф — и покатываюсь просто. И папа озверел. Поставил меня в одном конце коридора, в другом открыл дверь в ванную и дал мне по мордасам так, что я улетел прямо туда, где и был потом принудительно кунаем в холодную воду. Это помогло, но ненадолго. В армии я попробовал все наркотики, которые существовали на тот момент, а "загремел под ружье" я в 89-м году. И уже после этого окончательно понял, что папа прав, что все это бяка, и закрыл тему наркоты навсегда. — И отец не помог "откосить" от службы? — Он посчитал, что лучше мне ее пройти сразу, чем потом. Служил, правда, недалеко от Москвы, но за все время ни разу дома не был. Зато родичи приезжали раз пять. Демобилизован досрочно — из-за нервных расстройств на почве службы. На второй год у меня началась жуткая аллергия на плац, строй и цвет хаки. Хорошо еще на флот не угодил — поначалу меня именно туда и направляли. Но потом на медосмотре пригнулся и не попал. — Флот — это же вечная неизбывная тоска Михайлова-старшего, неужели тебе не передалась его страсть к морским просторам? — Да, его всегда тянуло море, в душе он был, есть и всегда будет моряком. Я об этом знал с детства. Не то чтобы мы садились вечером на диван и он рассказывал о былом — на это у него почти никогда не было времени. Просто чуть ли не с пеленок мама брала меня на... творческие встречи с отцом. Так я узнал о том, что, родившись на маленькой станции Степь под Читой в Забайкалье, он с детства бредил морем. И после седьмого класса уговорил мать (а отец от них ушел, когда он был маленьким) переехать во Владивосток. В мореходку его не взяли: год не дорос. Поступил в ремесленное, но потом все-таки сбежал на море. Бухнулся в ноги капитану дизель-электрохода "Ярославль", и тот взял его учеником моториста. В первом же плавании отец решил пройти испытание на прочность: едва начался шторм, привязал себя к мачте на палубе и смеялся навстречу волнам, испытывая ужас и восторг одновременно. — Неужели и о том, как произошла встреча, в результате которой родился ты, ты тоже узнал, сидя в зрительном зале?! — Да. Отец уже получил направление в мореходку, как в Охотском море разразилась катастрофа: волны, падавшие на корабли, тут же леденели, погибло много людей... И про судно отца его матери сказали, что оно тоже затонуло. Когда же он вернулся, вмиг поседевшая мать сказала: "Или море, или я". Отец списался на берег, работал слесарем на заводе, и в один прекрасный день вместо ресторана, куда он в тот вечер собирался, оказался... в театре. На дипломный спектакль Владивостокского института искусств "Иванов" по Чехову его затащил случайно подвернувшийся знакомый, которого он сто лет не видел. После представления папа пошел к морю — прощаться, а через год опять же случайно увидел объявление о дополнительном наборе на актерский факультет того же института. За ночь выучил басню и поступил. И вот в институтском гардеробе и состоялась первая встреча — правда, вначале не с мамой, а с... ее пальто. Снова случай: они каждый день вешали свои пальто на соседние крючки. Папа уже стал привыкать к этому зеленому пальтишку, даже здоровался с ним за рукав, хотя хозяйки никогда не видел. Но тут мама заболела, пальто перестало появляться, и папа заскучал. Потом пальто снова появилось, а к папе в коридоре подошла невысокая девушка в очках: "Вы так похожи на моего любимого артиста Бруно Оя!". Папа возмутился и "отшил поклонницу", считая, что он единственный и неповторимый. Но та все приходила смотреть, как он играет. И должно было пройти еще полгода, пока они все-таки не столкнулись в гардеробе. Тут папа понял все и с тех пор полюбил их вместе — и маму, и ее пальто. А родился я в 1969 году в Ленинграде, куда мама уехала рожать к родителям. Ее отца — адмирала Мусатова — к тому времени перевели туда из Владивостока служить. Так что свои ранние годы я провел на руках у дедушки с бабушкой. — Значит, отец у тебя был экранный? — Когда я подрос, папу позвали работать в Саратовский театр драмы, и я уже больше времени проводил с ними, часто приезжая туда. А как-то даже надолго осел. Родители прожили в Саратове 9 лет, и там у них сложилась отличная компания из актерской и университетской среды, со многими они дружат до сих пор. Папа даже организовал в университетском клубе студию пантомимы, а мама работала в том же клубе худруком. Она ведь окончила музыкальное отделение. В то время в Саратовском театре драмы играл и Олег Янковский. Вместе с отцом они проработали прилично, часто играя к тому же одни и те же роли: князя Мышкина в "Идиоте", Чешкова в "Человеке со стороны"... Но Янковский значительно раньше уехал. Соперничество? Нет, не было — они же совсем разные, а в кино вообще не пересекались. — Ты помнишь, как вы попали в Москву? — Опять же со слов родителей. Предложение переехать в Москву отец получил... в Париже. Представляешь, как красиво: из Саратова в Париж — на съемки срочно, а оттуда, забрав из Саратова вещички, рвануть уже в Москву... Во Франции отец снимался в фильме "Белый снег России". Он играл шахматиста Алехина, а Всеволод Якут, актер Театра имени Ермоловой, — Ласкера. И очень они в Париже подружились. Когда Якут вернулся в Москву, то пришел к главному режиссеру своего театра Владимиру Андрееву и сказал, что познакомился с актером, который бы очень пришелся в их театре. На двадцатой минуте встречи Андреева с отцом его судьба была решена... Так в 80-м году мы переехали в столицу. Особенно не мытарствовали. Андреев пообещал квартиру через год — дал ее через 10 месяцев. Но знаешь, я до сих пор скучаю по нашему общежитию на 3-й Тверской-Ямской. Это было очень счастливое и веселое время: дверь в нашу комнату не закрывалась, танцы, песни до упаду... Мне это безумно нравилось — я даже научился печь блины на всю компанию. Отец проработал в Ермоловском пять лет — потом Андреев перешел в Малый и позвал за собой отца. Но когда Андреев покинул и Малый, папа остался. — Вернемся к биографии Михайлова-младшего. Когда ты вырос, твоя жизнь пошла все-таки где-то рядом с родительской или параллельно? — Скорее второе. Нет, конечно, я присутствовал на всех торжествах — премьерах, отмечаниях званий и наград в ресторане Дома кино, — но... мечтал стать машинистом дорожного катка. Нет, что ты смеешься, — абсолютно серьезно! После школы собирался пойти в путягу (ПТУ), куда совращали меня дружки: "А что, в путяге нормально, и ты мужиком нормальным быстро станешь". И если б мне тогда попалась нормальная путяга, где учат на машинистов дорожного катка, я бы туда точно сорвался. Правда, в конце десятого класса я все-таки "подсел" на кино — смотрел не отрываясь. И даже подумал, что это же очень интересно — снимать кино! — На тебя так повлияли фильмы, в которых снимался отец? — Скорее зарубежное кино... Глядя фильмы, в которых он играл, мне хотелось стать актером. Пару раз в детстве я даже с ним вместе снимался. Но все-таки решил пойти в режиссеры. Одновременно отец убедил меня поступить в музыкальную школу на класс гитары, хотя сам — самоучка и при этом великолепно на ней играет. Исправить свою ошибку в моем лице ему не удалось. Потому что еще в школе я увлекся современными танцами — времени на все не хватало, пришлось бросить гитару. Начинал заниматься у Валентина Гнеушева, потом создал свой коллектив "Меркурий", и он стал лучшим в СССР на профессиональном конкурсе "Попугай" в Паланге. Танцы помогли мне избавиться от моих комплексов по поводу роста, внешности... — Тебя тоже дразнили, как отца в детстве за его высокий рост: "мосол", "скелет", "Эйфелева башня"? — Скелетом, костылем и даже удавом, потому что я еще и очки носил. — Сейчас вы — одинакового роста? — Честно сказать? Не знаю — давно уже не стояли спиной к спине. Наверное... — А на локотках — кто кого? — Ну, тут его никогда не победишь... Возвращаясь к нашим баранам, то есть к моей биографии. После армии я полгода сидел дома, а потом у меня начался юношеский козлиный период. Домой заходил раз в неделю — почистить перышки. И как-то в один из моих редких визитов застал у нас на кухне Татьяну Бронзову, хорошую подругу моих родителей, жену актера МХАТа Бориса Щербакова. Увидев меня, она как бы между прочим сказала: "Не хочешь ли ты поступить к нам в школу-студию? Сам Табаков набирает курс". Я автоматически записал, когда прослушивание, в общем-то не собираясь идти, тем более что оно должно было состояться 25 июня, а 24-го у меня день рождения. И вот 24-го звоню я домой из ресторана гостиницы "Украина", где обмывал очередную встречу с очередными подругами, а мама говорит: "Не хочешь ли домой зайти — подарки получить? У тебя же день рождения сегодня!" Встав наутро непонятно где, я вдруг вспомнил, что сегодня прослушивание, и, выпив стакан водки, пошел поступать. Читал какое-то стихотворение из школьной программы. Перед основным конкурсом Табаков вызывал каждого из нас по одному к себе в кабинет и говорил: "Ты понимаешь, что актерская профессия — трудная, что актер, как солдат, всегда должен быть наготове. И это не значит, что этой профессией ты сможешь заработать себе на хлеб. Актерские будни — сложные и неприбыльные. Ты готов к этому?" Я ему честно сказал: "Олег Павлович, я поступаю к вам на курс, потому что очень вас уважаю как актера и потому что вы учите не столько по системе Станиславского, сколько по системе Михаила Чехова. Но я хочу быть режиссером, а перед этим хочу пройти актерскую школу". Табаков узнал, что я сын Михайлова, месяца через три после того, как меня приняли. И даже напрягся, потому что он не любит "сынков", предпочитая алмазы неграненые доставать из глубины почвы... Учась во МХАТе, я уже начал писать сценарные разработки, рассказики. Во ВГИКе, куда я ушел, снял курсовую, дипломные работы, и... все. Денег на кино в стране нет. Есть один путь: встать на ноги и снимать на свои деньги. А к этому я еще не готов. Зато полностью готов радовать народ нетяжелым трепом и всяческой музыкой в эфире радио "Максимум". — И как отец к такому повороту в твоей судьбе относится? — Без восторга: он не считает это особым вкладом в культуру. Но он уважает мое мнение, а я — его. Я, например, люблю фильмы отца "Риск — благородное дело", "Любовь и голуби", но мне не очень нравятся бытовые сюжеты, фильмы за жизнь сериального плана — о борьбе хорошего с прекрасным, как те же "Мужики!..". Нет, отцу я об этом, конечно, не говорю. Хотя мы внимательно выслушиваем советы друг друга. Мы не хаем творчество друг друга уже давно. И он не с восторгом относится к тому, что я работаю на радиостанции "Максимум". Если ты собираешься спросить про мою личную жизнь, то я про нее ничего говорить не буду, потому что это вредит моему имиджу ди-джея. — А что из театральных работ отца тебе нравится? — Из того, что глядел, очень нравится спектакль "Леший", который сейчас в Малом уже не идет. "Смерть Царя Иоанна Грозного" сразу же произвел на меня гнетущее впечатление. Я сразу понял, что от него плохо веет. И отец, когда только еще репетировал, стал таким мрачным, каким никогда не был. Но все-таки я не думал, что может быть настолько плохо. А о том, что эта роль принесла другим исполнителям, я узнал уже после того, как все произошло. Папа отыграл всего шесть спектаклей, когда в июне 95-го по дороге на дачу у него горлом пошла кровь. В Склиф его привезли, когда он уже потерял полтора литра крови. Не успел отойти от одной операции, как пришлось делать вторую — кишечная спайка... И только после этого худрук Малого Юрий Соломин убрал из названия спектакля слово "смерть", хотя отец просил его об этом еще перед премьерой. Оказывается, уже тогда он почувствовал неладное и спросил совета у своего духовного отца. Батюшка направил папу в Александровскую слободу, где было нечто вроде музея Грозного. Там ему сказали, что несколько актеров, бравшихся за эту роль, скоропостижно умирали. Узнав это, духовный наставник отца вынес вердикт: "Надо убрать слово "смерть" из названия". Вот такая печальная история. Но сейчас у отца со здоровьем все, слава богу, хорошо, и он, как всегда, в отличной форме. — Что помогает ее поддерживать? Любимые игрушки? — Конечно. И первая игрушка — это дача, дача и еще раз дача. Вторая — гитара. Третья — машина, "девятка", четвертая — американский коккер-спаниель Билл. Еще отец пару лет назад придумал потрясающую концертную программу, где он играет на гитаре и поет. Как-то я даже два раза подряд смотрел ее и был в восторге. Вместе с папой на сцене — вокально-инструментальный ансамбль "Хорус" под управлением Евгения Бондаренко. Они много ездят с ней по стране, а в Москве показывают в филиале Малого театра. Ты спрашиваешь, как мы будем отмечать юбилей? Скорее всего тесным кругом близких друзей отца. А давай я сейчас позвоню маме и спрошу. Костя набрал номер, о чем-то спросил у мамы и передал мне трубку. И пока я договаривалась с Верой Константиновной о визите, он вдруг взял мой диктофон, подошел с ним к окну, спрятался за занавеску и стал быстро на него наговаривать: — И в принципе, несмотря на все вышесказанное и смотря на все вышесказанное, я хочу сказать, что обожаю своего отца. Я его люблю. Я его обнимаю, я его целую. Я считаю его самым гениальным актером. И уверен в том, что мы когда-нибудь поработаем вместе. Я мечтаю о том, чтобы мы с отцом слились в семейном творческом экстазе. Либо в работе над каким-то фильмом, где я бы был режиссером, а он — актером, или наоборот. Или в работе над совместной программой. Папа, желаю тебе здоровья, удачи, творческих успехов и прожить еще ровно столько же. Я искренен. Папа, я тебя люблю. Комментарий главного консультанта и критика семьи Михайловых — жены Александра и соответственно мамы Константина – Веры Константиновны: — Костя забыл про еще одно увлечение отца. А он от одного только слова "бильярд" теряет сознание. Может играть в него часами, забывая напрочь обо всем остальном, кроме игры. Сколько я его помню, так было всегда. Это его и отдых, и вдохновение, и удовольствие. Как-то мы поехали в Подмосковье на две недели, и все это время он не вылезал из подвала, где стоял бильярдный стол. Выполз оттуда за час до отъезда домой — зеленый и еще худее, чем приехал на отдых. Если есть бильярд — значит, поездка состоялась. Его друг Миша Евдокимов тоже хорошо играет, но и он не понимает, как можно столько играть. Если нет партнера, может с тем же удовольствием сам с собой шары гонять. И точно так же кричи не кричи — не услышит... Втроем нам удается побыть очень редко. Все заняты. Когда Костя был маленький, мы с ним часто ездили к Саше на съемки. Правда, как нам ни хотелось посмотреть, что на площадке происходит, он это совершенно не приветствовал — не любит, когда близкие люди рядом, наблюдают за его работой. Ну и опасается, что потом буду критиковать, разбирать то, что он делал. А я, когда мне кажется, что могу что-то посоветовать, всегда скажу, что не так. И Костя, когда подрос, тоже стал участвовать в обсуждениях. Вообще, характер у Саши по-настоящему мужской: бывает и жестким, и очень упрямым, умеет настоять на своем. Ему становится скучно, когда он что-то достраивает. Начинает маяться и тут же придумывает, что можно сделать еще. И рабочие к нему, как к прорабу, обращаются: как да что? Евдокимов однажды даже возмутился: "Слушай, ты кто — строитель? И у артиста спрашиваешь, как надо делать?.. Он же с тобой не советуется, как ему играть на сцене!" Думаю, тут у него наряду с актерским — талант...



Партнеры