РУССКОЕ СОЛНЦЕ

7 ноября 1999 в 00:00, просмотров: 302

МК В ВОСКРЕСЕНЬЕ Прошу читателей не относиться к моему роману как к историческому источнику. Все события, в нем описанные, полностью придуманы, а совпадения имен, отчеств и фамилий его героев с реальными персонажами русской истории конца ХХ века — случайная вещь. 3 мая 1997 года. Читать книги Президент Ельцин не любил. Он вообще не любил читать. В Кремле знали: бумаги, которые идут к Ельцину, должны быть короткими, три-четыре фразы, максимум — пять. Нет уж: коротко писать Бурбулис не умел. Ельцин взял в руки красивый компьютерный текст и еще раз прочитал слова, подчеркнутые Бурбулисом: "Совершенно очевидно, что, столкнувшись с фактом создания нового Союза, Президент СССР будет вынужден немедленно подать в отставку..." "Правильно, — подумал Ельцин, — удар под дых. Три республики сразу, одним махом, образуют новое государство — Союз независимых государств, как пишет Бурбулис, хотя о названии, конечно, надо будет подумать. А может быть — не три, может быть, и больше... Назарбаев, Снегур... — хотя Назарбаев маму родную продаст, это точно. Назарбаев ужасно хотел, чтобы Горбачев сделал его вице-президентом (была такая идея), потом — премьер-министром, Горбачев не возражал, хотя и думал — в то время — об Александре Яковлеве, потом — о Собчаке. Нет, Нурсултан Абишевич всегда будет крутиться между ним и Горбачевым, как соленый заяц, — вот хитрый казах!" Ельцин встал и подошел к окну. Ночью Кремль был чуден, красив и казался большой игрушкой. "Как страшно..." — подумал Ельцин. Он тихо смотрел в окно. Отъехала чья-то "Волга", и Ивановская площадь стала пустынной. Ельцину было стыдно. Ельцину было стыдно за самого себя. Как человек, как мужик он был сильнее и решительнее, чем Горбачев, но Горбачев в Кремле был как рыба в воде, а Ельцин — как слон в посудной лавке. Горбачев позорил Ельцина несколько раз: сначала — октябрьский пленум, потом — кино о его поездке в Америку и, наконец, случай на Успенских дачах, когда Ельцину пришлось соврать, что его столкнули в водоем. Отбиваясь от Горбачева и КГБ, Ельцин вдруг догадался, что он, Ельцин, не очень умен. Страх снова, еще раз оказаться в дураках был у него так силен, что превратился в комплекс: не напороть бы. Документ лежал на столе. Ельцин знал, что Бурбулис — рядом, у себя в кабинете; по вечерам Бурбулис никогда не уезжал раньше, чем Президент... Горбачев, Горбачев не давал Ельцину покоя — Ельцин его ненавидел. Президент России любил и умел мстить. А мстить было за что... В 87-м, после пленума, Ельцин оказался в больнице. Здесь ему все время давали какие-то таблетки. Убить не могли, нет, но отравить мозг, сделать из него придурка — запросто. А странная катастрофа под Барселоной, когда маленький самолет, в котором летел Ельцин, грохнулся на землю? Ради бога... — все претензии к испанскому летчику, нечего летать на частных самолетах! Ельцин смотрел на Ивановскую площадь. Он так и не привык к Кремлю — не смог. "Вот ведь... Иван Грозный ходил по этим камням..." Ночи в Кремле были очень красивы. Ельцин любил власть, любил побеждать. Чтобы побеждать, ему нужны были враги. Всегда нужны! Ельцин умел побеждать, но он не умел руководить. Он умел отдавать приказы. Он умел снимать с работы. Стиль его руководства сформировался на стройке, потом в обкоме; других "университетов" у Ельцина не было. Он вернулся к столу. Прямо перед ним в огромной раме чернела картина: река, обрыв и два дерева, похожих на виселицу. "Надо будет снять", — подумал Ельцин. Странно, он уже месяц в этом кабинете, а картину — не замечал. Ельцин взял трубку телефона и нажал на кнопку. Правое ухо у Ельцина было абсолютно мертвое (простудился в Свердловске), как все полуглухие люди, он говорил очень громко: — Геннадий Эдуардович... я посмотрел... наработки. План хороший. Но... — Ельцин помедлил, — мало что получится... я думаю. Бурбулис стал что-то быстро-быстро говорить, но Ельцин тут же закончил разговор: — И... знаете что?.. Идите домой... Он положил трубку. На часах — половина первого. Ельцин встал, отодвинул штору и прижался лбом к холодному стеклу. Q Q Q Ельцин не мог разрушить Советский Союз — не мог. В Свердловске он приезжал в обком к девяти утра, в Москве было семь; рабочий день Ельцина состоял из бесконечных звонков по ВЧ, совещаний и просто разговоров, за которыми он, первый секретарь обкома, постоянно чувствовал эту колоссальную силу — СССР. Брежнев звонил редко, с утра, говорил — как правило — одну и ту же фразу: "Знаешь, хочу с тобой посоветоваться..." Первые секретари не сомневались, что это — такой прием, Брежнев ужасно хотел, чтобы его любили, он умел заводить друзей, что, разумеется, не мешало ему (когда нужно) выкидывать их из своих кабинетов. И все-таки было приятно: тебе из Москвы звонит Генеральный секретарь, советуется... Ельцин был больше хитер, чем умен, он привык рубить сплеча, сразу, его ум работал как наковальня: р-раз — баста! Сказано — сделано. Брежнев подарил Ельцину свои золотые часы: через год, на митинге, Ельцин торжественно, под телекамеры, снимет их с руки и вручит молодому строителю Эдуарду Росселю, потому что Эдуард Россель пустит металлургический комбинат, точь-в-точь как учил Ельцин: 19 декабря, в день рождения Леонида Ильича. У Ельцина была своя система ценностей: из всех театров он предпочитал оперетту режиссера Курочкина, из книг он целый год читал только одну — Юрия Бондарева. Ельцин не мог отказаться от своего прошлого, хотя российские демократы, особенно Галина Старовойтова (дама с чудовищным даром самовыдвижения), твердили: Ельцин эволюционирует так, что заставляет вспомнить Сахарова. Что ж — он отлично сыграл свой выход из КПСС и без труда убедил всех, что ляжет на рельсы, если поднимутся цены. Народ ему поверил — на слово. В то время люди верили на слово всем. И было, было у Ельцина еще одно качество, совсем странное, почти невероятное для первого секретаря обкома: совестливость. Иногда ему становилось просто стыдно за самого себя. Он легко, в одну ночь, погубил в Свердловске Ипатьевский дом, а утром, спозаранок, уже бродил по свежему пустырю, как по кладбищу. Приказ Москвы есть приказ — но Ельцин хорошо, очень хорошо знал уральцев; его земляки гордились, именно гордились, что в их городе грохнули царя. Если бы Ельцин все сделал, как полагается, собрал бы бюро обкома и доложил о решении Политбюро, весть о кончине Ипатия тут же облетела бы город. Ельцин знал: утром бульдозеры уперлись бы в живое кольцо людей. Куда, куда он спешил?... — нет, он все сделал тихо, ночью, как вор! Переживая, Ельцин медленно погружался в самого себя и становился тяжел. В такие минуты появлялась водка. Потребность в водке передалась Ельцину по наследству, вместе с кровью. Род Ельциных пил всегда. От водки погиб его отец. От водки погиб его прадед. В прежние годы у Ельцина вдруг появилась бравада: наездившись по "объектам", он с удовольствием заворачивал к кому-нибудь из строителей на обед и после четвертой рюмки демонстрировал на бис "двустволку Ельцина": широко открывал рот и лил водку из двух горлышек сразу. В 82-м случился первый сердечный приступ. "Показательные номера" прекратились. Он вдруг понял, что не справляется с жизнью и поэтому пьет, — от этой мысли Ельцину стало не по себе, теперь он скрывал — от всех — свое пьянство, которое превращалось в болезнь. Совесть Ельцина была странной — как провинциальная девушка. Если угодно — дикой. Он любил, он умел орать, но он совершенно не умел ругаться. Он умел быть злым, мстительным, злопамятным, беспощадным, но он не мог, просто не умел защитить себя самого. Он мог раздавить человека, но он боялся случайно его обидеть. Как все тяжелые люди, Ельцин — каждую минуту — чувствовал себя ужасно неловко, ему постоянно казалось, что он смешон, неуклюж, что он не выглядит как Президент России, что ему не хватает ума и что это — все видят. В самом деле: ум Ельцина работал медленно, "с перебоями", как выразился однажды Горбачев (причем при всех, публично!), и Ельцин ужасно переживал за самого себя, переживал, становился подозрителен и плохо понимал, кому все-таки в этой стране можно верить... Q Q Q Дорога в Архангельское была не самой приятной: Тушино, промышленный район. Бурбулис устал и хотел спать. "Идите домой..." — сказал Борис Николаевич. Ну что это, а? Бурбулис настолько хорошо изучил Ельцина, что он ж... чувствовал, если что-то не так. Все инстинкты у него были отрепетированы, как у насекомого. При этом Геннадий Эдуардович был романтиком; он искренно верил в новую Россию, он любил Ельцина больше, чем родного отца... даже нет: любил — не то слово, Ельцин олицетворял в его глазах надежду России, ее главный исторический шанс, новую державу, счастье страны. Ради этого счастья Бурбулис был готов на все. Абсолютно на все. Впереди неслась милицейская "канарейка". От мигалки, лихорадочно раскидывающей красно-синие искры, можно было сойти с ума, но Бурбулису такая езда нравилась: в эти минуты он чувствовал себя героем западного фильма. Еще в школе, в старших классах, он мечтал, что его любимая девушка будет пианисткой. Увы, мечты не сбылись! На самом деле, конечно, Бурбулис был достаточно тонким и сообразительным человеком, чтобы догадаться: его паучьи манеры, его вечная задумчивость и нудные, медленные фразы, которые выползали из него, как фарш из мясорубки, раздражают (если не бесят) всех, кто находится рядом с ним... — но что он мог сделать, что?! Да: отрицательное обаяние так тяготило Бурбулиса, что он выстроил — внутри себя — строжайшую внутреннюю цензуру. Он умел себя скрывать — точно так же, как скрывал себя Михаил Андреевич Суслов, его любимый герой, главный идеолог марксизма-ленинизма, да и сам он, Геннадий Бурбулис, преподаватель диалектического материализма из Свердловска, "философ станка", как звали его студенты, был, конечно, настоящим большевиком — настоящим! Бурбулис так красиво видел (в мечтах) новую Россию, что ради этой России он был готов перегрызть горло любому коммунисту, любому врагу. Ельцину, конечно, повезло: Бурбулис был запрограммирован (весь, до мозга костей) на борьбу за это светлое будущее — за демократию. Как он хотел демократию, Господи! Бурбулис не сомневался, что это будет в е ч н ы й б о й. Именно вечный — как иначе? И этот бой, если угодно, есть его миссия. Бурбулис сам возложил ее на Бурбулиса от имени Президента России. В 89-м, то есть два года назад, он дал трезвую оценку окружению Ельцина: люди полезные, преданные, но пороха не изобретут. Одну из главных ролей тогда играл Исаков, нынешний деятель Верховного Совета, но Бурбулис быстро отодвинул его в сторону. Нужна была идеология — и Бурбулис сам назначил себя философом при Президенте... "Мигалки" ревели, как чокнутые. Люди ворочались в кроватях и проклинали демократию: перед тем, как лечь спать, Бурбулис будил половину города. На самом деле у него не было, конечно, личных целей: Бурбулис пришел к Ельцину потому, что верил в Ельцина, он работал в Кремле потому, что возрождение России могло начаться только с Кремля, только "сверху", с головы, так сказать, ибо "снизу" в России уже никогда ничего не начнется. "Идите домой... — вертелось в голове, — идите домой..." Бурбулиса пугал стиль руководства Президента Ельцина: стиль начальника большой стройки. "Он хочет, ему нужно выкинуть Горбачева как можно скорее, но это — вопрос цены..." Окна в его "ЗИЛе" были зашторены; Бурбулис оставил маленькую щелку, откинулся на заднее сиденье и вытянул ноги. "Развалить Союз, сломать такую махину Ельцин не захочет, это ясно. Ну а как? — у Ельцина психология хозяина... Значит, что нужно? Убедить Ельцина, что новый Союз Независимых Государств есть тот же СССР, только без Горбачева. Как просто: единая армия — раз. Единый флот — два. Единая граница — три. Кроме того: дороги, самолеты, поезда, связь... Можно — общий МИД, это удобно. Внешняя разведка. Да и вообще — куда они, к черту, от России денутся, вся страна связана-перевязана той же оборонкой, Кузбассом, тракторами, хлопком и, самое главное, хлебом!". Бурбулис знал: все, что делает Ельцин, он делает так, как крестьянин сколачивает свой собственный дом — крепко, на сто лет. Значит — убедить. Если упрется, не отступать; долбить, долбить... Ведь камень точит... Что плохого в интриге, если интрига нужна для победы демократии? "Ё... а если Ельцин решил, что СНГ бьет не по Горбачеву, нет... — в него? А, черт... — я вроде как отнимаю у него власть... Ну да: так он рано или поздно станет Президентом СССР... а здесь — только Россия, только часть пирога, а ему мало, черт возьми, он кушать любит, у него аппетит, он примерился, понимаешь... уже замахнулся... и не понял, не сообразил, что это — всего лишь спектакль, только игра... Стоп: надо проверить, не вызывал ли он Скокова. Этот парень... Скоков... растопчет все что угодно, любую клумбу, если цветочки на клумбе не он посадил...". Вот оно, минное поле власти, любимый образ Бурбулиса: никогда не знаешь, где взорвешься, — никогда! Ельцин, Ельцин... — неужели идею загубит? Не загубит. Куда он денется... "И я дурак... — размышлял Бурбулис. — Надо было самому идти, разговаривать... тут глаза важны... глаза... а я папку подсунул... автореферат..." В "ЗИЛе" был маленький бар. Бурбулис достал початую бутылку коньяка, налил рюмку, тут же выпил и вдруг понял, что на душе у него как-то тревожно... Q Q Q Великая Россия уже лет десять была великой только на словах. У людей заканчивались деньги, а когда денег нет — пропадает вкус к жизни. Страна надеялась неизвестно на что. Недавно, в августе, народ боролся с ГКЧП, на Садовом кольце зазря погибли трое ребятишек. Теперь наступала зима: цены росли, продукты исчезали, бывший бухгалтер Пияшева рассуждала о крахе экономики с таким пафосом, будто наступал конец света, Гаврила Попов быстро убедил чиновников, что взяток — нет, есть просто услуги. Жить, короче говоря, становилось противно. В глубине души Россия, конечно, никогда не верила Ельцину, — его выбрали в Президенты ради интереса. Вот особенность русского народа: если американцы, например, с удовольствием поставят опыт над кем угодно, то русский человек с таким же удовольствием ставит этот опыт на себе самом. Ельцина выбрали по двум причинам. Его, во-первых, обижал Горбачев. Ну а как: Ельцин отправился к даме сердца на Успенские дачи, так этот черт, Горбачев, его и тут достал, выдернул, можно сказать, из постели, вот Борис Николаевич спросонья и сбрехнул, что он в речку упал — в Истру. А кто, спрашивается, споил его в Соединенных Штатах Америки? Ясно кто: КГБ. Ну хорошо — выпил человек, с кем не бывает, так ты его успокой, спать положи, не позорь перед чужими людьми — нет же, на сцены вывели да еще и кино сняли (видно, скрытой камерой). Ну Горбачев — а? Это человек? Ну а кроме всего, Россия любила, просто любила таких, как Ельцин, недотеп: он был свой, понятный, родной — потому и выбрала. Нет, в самом деле: может, он и впрямь на рельсы ляжет, если цены поднимутся? Ельцину не верили, но смотрели на него с интересом. Атмосфера в государстве была дохлая. Народ настолько от всего о..., что перестал сочинять анекдоты. Птица-тройка, воспетая Гоголем, так получила плетью наотмашь, что не решилась, не сумела открыть окно в Европу, а упала на колени и уткнулась в грязь. Все радовались перестройке, но никто, даже такой "коллекционер жизни", как Евгений Евтушенко, не мог объяснить, почему для того, чтобы выпустить из тюрем диссидентов, разрешить читать все, что хочется читать, и вернуть в Россию Ростроповича с супругой, надо было разрушить экономику, остановить заводы, создать безработицу и перестать сеять хлеб. А тут еще ГКЧП, заговор идиотов с целью оказаться в тюрьме. Народ перестал интересоваться жизнью. По вечерам на улицах Москвы играли нищие оркестры. Трубы выдували "Прощание славянки", били литавры — как на похоронах. Приближалась зима.



Партнеры