ДЖАЗ ВРЕМЕН КУЛЬТА ЛИЧНОСТИ

9 января 2000 в 00:00, просмотров: 599

МК В ВОСКРЕСЕНЬЕ 1946 год. Первое по-настоящему мирное лето. Прошлой весной капитулировала Германия, осенью сложила оружие Япония. Вечерами над Москвой пели аккордеоны. Замечательные, отделанные перламутром инструменты привезли солдаты-победители. Прошлое лето было для них временем надежд и ожиданием счастья. Следующий год принес разочарование. Нелегкий послевоенный быт, продукты по карточкам, невысокие заработки... Но все забывалось вечерами. После работы московские дворы танцевали. Как только зыбкие городские сумерки опускались на наш район и дома зажигали окна, над площадкой под балконом нашей квартиры загоралась громадная многосвечовая лампа, заливая весь двор нереальным желтым светом. Лампа эта была предметом конфликтов с управдомом Ильичевым, полным, совершенно лысым человеком, постоянно ходившим во френче-сталинке с двумя медалями на груди: "За оборону Москвы" и "За доблестный труд во время Великой Отечественной войны". Все дело было в том, что лампу эту дворовые умельцы подключали напрямую к щиту Мосэнерго, так как в каждой квартире пока еще стояли рядом с электросчетчиком маленькие круглые коробочки, именуемые в народе минами замедленного действия, и если вы растрачивали дневной лимит электроэнергии, раздавался щелчок, и квартира погружалась на несколько часов в мрак. Лампа же над танцплощадкой значительно снижала показатели домоуправления по экономии электроэнергии. Ильичев ругался, но с ребятами-фронтовиками связываться боялся. Народ рассаживался по лавочкам и ждал, когда появится любимец двора — лихой аккордеонист и певец Боря. Фамилию его я не помню, в памяти осталась только кличка — Танкист. Боря садился на лавочку, пробегал пальцами по клавиатуре сияющего перламутром инструмента и, как всегда, начинал с привезенного из поверженной Германии фокстрота, к которому были пригнаны родные русские слова: Мы будем галстуки с тобой носить, Без увольнительной в кино ходить, Ночами с девушкой гулять И никому не козырять. Розамунда! Подхватывали песню бывшие солдаты и офицеры. Совсем молодые парни из нашего двора. До войны вряд ли кто-нибудь осмелился петь этот польский фокстрот, не опасаясь стать агентом маршала Пилсудского. Война немного изменила представления о прекрасном. Идеологическая зараза с растленного Запада, минуя погранзаставы, проникла в страну, строившую социализм. Из Австрии, Германии, Венгрии, Чехословакии и Польши демобилизованные везли пластинки с фокстротами и танго. Из Румынии прямо на Тишинский рынок огромными партиями поступали пластинки "белогвардейца" — так именовали до войны милого русского шансонье Петра Лещенко советские газеты. Но опаснее всего была война на Дальнем Востоке. Из Харбина прямо в Москву попали пластинки, записанные актерами-эмигрантами в русских варьете. Кстати, именно из Харбина пришел к нам диск со знаменитым шансоном "Дочь камергера". В Москве в коммерческих ресторанах надрывался джаз. Самыми популярными фильмами были "Серенада Солнечной долины", "Джордж из Динки-джаза" и "Девушка моей мечты". Мелодии из этих фильмов играли на танцах, напевали и насвистывали по всей Москве. Даже по радио частенько выступал джаз Утесова, Кнушевицкого, Цфасмана. Сегодня, когда я думаю о том времени, то понимаю, почему появились знаменитые постановления ЦК ВКП(б) "О журналах "Звезда" и "Ленинград" от 14 августа 1946 года, чудовищное постановление о музыке, борьба с низкопоклонством перед Западом. Все просто. Люди вынесли тяготы страшной войны, и те, кто сражался, и те, кто впроголодь вкалывали у станков, после Победы вновь обрели чувство собственного достоинства. T T T В те годы мы учились раздельно. Барышни — в женских школах, пацаны — в мужских. Но устраивались вечера для старшеклассников. Сначала было что-то вроде диспута, на котором комсомольские активисты мужских и женских школ спорили об образе Павки Корчагина или Олега Кошевого, потом наступала главная часть — танцы. Одно из таких коллективных свиданий проходило в женской школе. Туда мы притащили несколько джазовых пластинок. Окончился диспут, мы перешли к главной части программы. И как только раздалась музыка Глена Миллера из знаменитой "Серенады Солнечной долины", в зал ворвалась секретарь Советского райкома комсомола. — Прекратить! — диким голосом заорала она. — Вы что, не слышали, что поджигатель войны Черчилль грозит нам атомной бомбой?! Она сорвала пластинку с диска и разбила ее об пол. Черные осколки разлетелись по полу. Мы стояли и с недоумением смотрели на осколки пластинки, слушали гневные слова комсомольской дамы о поджигателях войны и никак не могли сопоставить музыку Глена Миллера с личностью Уинстона Черчилля. Война с "безродными космополитами" и "пресмыканием перед Западом" проходила, как и положено боевым действиям, с потерями и руинами. Все иностранные наименования были немедленно выкинуты из обихода. Достаточно сказать, что знаменитые французские булки переименовали в городские. И, конечно, исчезло слово "джаз". Леонид Утесов переименовал свой знаменитый коллектив в эстрадный оркестр. Кампанию борьбы с космополитизмом возглавил один из руководителей сталинского ЦК Андрей Жданов. Он был прославлен партийной печатью как человек, отстоявший Ленинград. Не генерал армии Жуков, не генерал-полковник Воронов, а именно этот человек с нездоровым отечным лицом "выиграл" ленинградскую кампанию. В те годы прославлялось прежде всего не мужество и воинское умение, а твердость партийной позиции, непоколебимая вера в торжество сталинских идей. Много позже, когда я собирал материал для книги об уголовном розыске блокадного Ленинграда, я узнал страшные подробности руководства Андрея Жданова осажденным городом. Но не спекуляция продуктами, не скупка антиквариата за пайку хлеба, даже не людоедство поразило меня, а история, которую мне рассказал бывший начальник Ленинградского уголовного розыска. Утром его вызвали к Жданову. Тот завтракал в рабочем кабинете. На столе стояли: стакан какао, яйца всмятку, в миске — белый хлеб. Не предложив голодному человеку даже стакана чаю, партийный руководитель, выскребая ложкой белок из яйца, отдал распоряжение и отпустил главного сыщика города. — Знаешь, что поразило меня больше всего? — сказал он мне. — Нет. — У него на столе стояла ваза с персиками. Дел было много, и партруководитель завтракал прямо за рабочим столом. Что поделаешь, война — для всех война. Жданов работал масштабно. Он начал широкое наступление на все, что имело отношение к Западу. По его инициативе была создана новая газета "Культура и жизнь", которая начала печатать сводки с полей идеологических сражений. Замечательный публицист, ныне покойный Борис Агапов, рассказывая мне о тех былинных временах, называл этот орган печати "Культура и смерть" — такое мрачноватое имя дали ей в народе. В 1961 году должен был состояться очередной съезд КПСС. Какой по счету, не помню, так как ни в рядах ВКП(б), ни в рядах КПСС не состоял никогда. Но год этот помню точно по некоторым сугубо личным делам. Так вот, позвонил мне замечательный журналист Володя Иллеш, мой большой друг, и спросил: — Хочешь заработать? — А то, — находчиво ответил я. — Тогда подъезжай на Смоленскую набережную — там редакция маленькой театральной шараги, тебя будет ждать редактор. Я приехал по указанному адресу, разыскал редактора, и он действительно предложил мне приятную и денежную работу. К партийному съезду московские театры выпускали спектакли, но чтобы делегаты этого "форума" могли ориентироваться в культурном мире, я должен был написать небольшую брошюру аннотаций к этим замечательным постановкам. Закончив сей труд, я пригласил работодателя обмыть это замечательное событие. Володя Иллеш рассказывал мне о нем, говорил, что он в свое время был зам. редактора газеты "Культура и жизнь". Меня тогда это мало занимало — просто было любопытно, как человек с номенклатурных высот свалился на такую низкую должность. Мы пошли в ресторан "Астория". Выпивали, говорили о театре, слушали джаз. И вот, когда трубач начал весьма неплохо солировать, мой собеседник поморщился и сказал: — А все-таки мы здорово дали им по рукам в свое время. — Кому? — удивился я. — Всем этим барабанщикам, трубачам, саксофонистам... — За что?! — Вы помните очерк Максима Горького "Город желтого дьявола"? — Не очень, — искренне признался я. — Напрасно, великий пролетарский писатель уже тогда сказал, что джаз — это музыка толстых. Горький предупреждал нас об этой идеологической заразе. После знаменитой речи Черчилля в Фултоне, когда мир окончательно разделился, мы, идеологические работники партии, не могли допустить проникновения к нам этой музыкальной заразы. — Подождите, — возразил я, — но во время войны Утесов со своим джазом ездил по фронтам, был джаз ВВС... — Никто не застрахован от ошибок. Он говорил и преображался. Маленький, худенький, неважно одетый человек на моих глазах становился партийным вельможей. — Когда-нибудь партия поймет, как мы были правы, и вновь запретит всю эту буржуазную заразу. Спасать молодежь надо. Спасать. T T T Нас тоже спасали как могли. Но мы почему-то не внимали мудрым словам партийно-комсомольских наставников. Мы продолжали любить джаз, продолжали собирать пластинки и танцевать фокстрот и танго. И, несмотря ни на что, джаз продолжал жить. Смешно сказать, но он ушел в подполье. Так появились в Москве так называемые "ночники". Официально в программах клубов, ДК и творческих домов мероприятия эти именовались музыкальными вечерами, на самом деле все обстояло просто. Из зала убирали стулья, и начинались танцы. Идеология идеологией, финплан финпланом. Билет на "ночник" стоил двадцать пять рублей — по тем временам деньги немалые. Не было рекламы в газетах, не было сообщений по радио, но мы точно знали, когда и где будет очередной "ночник" или куда под Москвой приедут играть джаз наши любимые музыканты. Особенно мы стремились попасть на выступления коллективов, где играл кумир молодежи — ударник Борис Матвеев. Если он играл в Воронках или Малаховке, мы дружно ехали туда, несмотря на то, что путешествия эти были небезопасны. Короли танцплощадок, местная шпана, нахально лезли в драку, и мы сражались с ними, отстаивая свое право на несколько часов встречи с любимыми музыкантами. В нашей компании было несколько боксеров, и то, чему нас научили в тренировочном зале, практически всегда помогало нам одерживать победу. А потом драки внезапно прекратились, и местные стали относиться к москвичам вполне дружелюбно. Правда, на танцплощадках появились фиксатые, татуированные мужики, перед которыми трепетала местная шпана. Все, как потом рассказали мне знающие люди, оказалось очень просто. Джаз стал прибыльным делом. Музыканты могли только играть, а за организацию подпольных концертов взялись ушлые теневики. Самым крутым был прекрасно одетый человек, завсегдатай "Националя" Семен Самойлов. На загородных площадках билеты тоже стоили недешево. Местные шли на протирку, поэтому основной навар давали приезжие москвичи. Драки отпугивали молодых московских ребят и девушек. Поэтому Самойлов как человек, много повидавший в жизни, взял в долю местных авторитетных урок. Они наводили порядок в секунду одним, вскользь брошенным взглядом. Но поездки за город были не очень частыми. Борис Матвеев играл в "Шестиграннике" — была такая танцплощадка в Парке культуры, — или в последнем столичном дансинге в гостинице "Москва". Мы ездили туда, хотя в "Шестиграннике" тоже приходилось драться с местной шпаной, которую чья-то твердая рука направляла на борьбу со стилягами. Что любопытно: когда появлялась милиция, забирали только нас. Потом какие-то молодые люди в штатском, именующие себя комсомольскими работниками, долго и нудно допрашивали нас, выясняя, где мы учимся или работаем, требовали предъявить паспорта и комсомольские билеты. Меня отпускали относительно быстро, выяснив, что я не являюсь членом ВЛКСМ. В "Москве" подстерегала другая опасность. Примерно в 23 часа в дверях появлялись люди в штатском. Их старший махал рукой, и оркестр замолкал. — Женщины налево, мужчины направо, — зычно командовал главный. Как сейчас помню, у него была повреждена левая рука. И начиналась проверка документов. В танцзал ходили не только мы, молодые, но и люди вполне степенные. С ними разбирались быстро, а нас непременно отвозили в "полтинник" — знаменитое 50-е отделение милиции, — где задавали один и тот же вопрос: — Где взял деньги на билет? Билет в танцзал стоил целый червонец — деньги для молодых немалые. Я отвечал немыслимо однообразно: — Сдал молочные бутылки. Послушать джаз можно было в некоторых ресторанах. Правда, там всегда играли мелодии наших композиторов, и то не все. Играть танго и подобие фокстрота разрешалось в ресторанах системы "Интурист", так как их посещали иностранцы, живущие в отелях. Ходить в кабак, в котором бывали иностранцы, как впоследствии оказалось, тоже было довольно рискованным делом. Но тогда мы пребывали в счастливом неведении, поэтому ходили пить "Хванчкару" и танцевать. Но особенно мы любили ресторан "Аврора", где играл знаменитый ударник Лаци Олах. Когда-то мой дядька познакомил меня на Тверском бульваре с невысоким полненьким человеком с веселым лицом. — Это знаменитый джазовый музыкант Лаци Олах, — сказал он мне. Как ни странно, Лаци запомнил меня и, когда я появлялся в "Авроре", дружески здоровался, что очень льстило моему самолюбию. Как только я усаживался с девушкой за стол, к микрофону подходил трубач и объявлял: — Мелодия из кинофильма "Подвиг разведчика". Оркестр начинал играть знаменитый фокстрот "Гольфстрим". Играл оркестр и мелодии из спектакля Центрального театра кукол "Под шорох твоих ресниц", и даже музыку из сцены "Полярный бал" фильма "Музыкальная история". Такие вещи комиссией, утверждавшей репертуар ансамбля, милостиво разрешались, хотя все знали, что стоит за этими безобидными названиями. Однажды моя девушка Лена достала приглашение на вечер в клуб Совета министров. Сейчас там Театр эстрады. Весь вечер джаз играл лихие американские мелодии. Причем играл вполне официально и безбоязненно. Веселились под "музыку толстых" дети крупных чиновников, служивая молодежь, да и солидные госдеятели со своими женами в панбархате. И тогда меня поразило лицемерие нашей власти. Это напомнило, как на даче в Барвихе купаться в зоне Рублевского водохранилища могли только номенклатурные работники определенного ранга. Им выдавалось для этого специальное разрешение. Как будто они были чище других. С джазом боролись вплоть до смерти Сталина. Потом перестали: не до этого было — начали сражаться с последствиями культа личности. Мы продолжали любить джаз и бегали по ресторанам и клубам, где играли любимые музыканты. Ресторан "Москва" — там пела прелестная Нина Дорда; "Аврора", в которой играл Лаци Олах; "Коктейль-Холл", где руководитель ансамбля Ян Френкель иногда баловал нас запрещенными мелодиями. И, конечно, Борис Матвеев — мы старались попасть на все его выступления. О Борисе Матвееве рассказ особый. T T T Он родился на Пресне и много лет жил в огромной московской коммуналке. В 1944 году, тяжелом и не очень сытном, отчим устроил его воспитанником в военно-музыкальную команду. По тем временам это была большая удача. Парнишка питался из солдатского котла и получил военную форму. Он любил музыку и увлекался ударными инструментами. В 1945 году, в День Победы, 9 мая, Борис побежал в сквер к Большому театру, где играл ансамбль Кнушевицкого. Он хотел увидеть знаменитого ударника Лаци Олаха. Как зачарованный следил он за его виртуозной игрой. Когда-то, еще до войны, Лаци приехал с джазом Циклера из Чехословакии на гастроли в СССР, здесь влюбился в пианистку Юлю, женился и остался навсегда в Москве. Он привез к нам европейскую школу игры на ударных инструментах. — Понимаешь, — рассказывал мне Борис Матвеев, — саксофонисту, трубачу, аккордеонисту тогда было легче: они услышат мелодию, соло на определенном инструменте, и могут сразу же подобрать. Нам, ударникам, надо видеть, как играет мастер, и перенимать его движения. Он так и делал: приходил в кинотеатр "Художественный", где перед сеансом играл Лаци Олах, и, как говорят музыканты, снимал все — от игры до движений. Одного только не смог освоить: Лаци Олах виртуозно жонглировал палочками. В Гнесинском училище Борис занимался у знаменитого Кулинского, написавшего тогда первое в СССР учебное пособие игры на барабане. Борис заболел джазом с того самого дня, когда впервые увидел фильм "Серенада Солнечной долины". Он любил джаз и учился его играть. Он был хорошим музыкантом, но пока не мог попасть в настоящий большой оркестр. Пришлось работать в ресторанах. Но именно там к нему пришла первая известность, и его пригласили в кафе "Националь". Шел 47-й год — только начиналась полоса запретов и идеологической борьбы. Но джазисты из кафе на уголке ничего этого не знали и продолжали веселить публику. Именно в "Национале", куда приходило много актеров, писателей, музыкантов, у него появились солидные поклонники. Его работой восхищались Майя Плисецкая и Родион Щедрин — они говорили, что приходят сюда послушать его знаменитое соло на ударных. Однажды в перерыве, когда Борис пил кофе за столиком у эстрады, к нему подсел прекрасно говорящий по-русски человек. Он представился как грек, живущий в Москве и работающий в одном из посольств. Он восхищался музыкой, хвалил Бориса за его соло. Позже он узнал, что это был знаменитый коллекционер, сотрудник канадского посольства. Доброе слово и кошке приятно — Борис сел к своей установке окрыленный. Как только они отыграли программу и собирались поужинать, к нему подошли два парня в одинаковых костюмах. — Пошли с нами, Матвеев! — Куда? — Узнаешь, мы из МГБ. Две одинаковые красные книжечки, два одинаковых равнодушных лица. Его привезли на Лубянку. В маленьком кабинете капитан в расстегнутом кителе лениво сказал: — Садись и пиши о своей шпионской деятельности. — Да что вы! Какой я шпион?! — А о чем с иностранцем разговаривал? — О джазе. — О джазе! А ты знаешь, что твой джаз — идеологическое оружие поджигателей войны? — Нет. — Сейчас мы тебе объясним. Его били долго и очень сильно. Сознание к нему вернулось только в камере. Все тело налилось жгучей болью. Он приходил в сознание и снова проваливался в темноту. Наконец его снова притащили в кабинет к капитану. — Ну что? Понял, что такое идеологическое оружие поджигателей войны? — Пока нет. — Пошел вон. А все, что было, забудь. Понял? — Понял. — И джаз свой забудь. Что молчишь? Борис ничего не ответил, но и джаз не бросил. Играл в ресторанах, на "ночниках", на загородных танцплощадках. Их безбожно обманывали вороватые администраторы. Но они все равно играли, потому что джаз стал их призванием. После смерти Сталина, когда наступила так называемая "оттепель", вернулся из лагеря Эдди Рознер и снова начал формировать джазовый коллектив. Из всех ударников, которых он прослушал, Рознер выбрал Бориса Матвеева. Потом было много хорошего. Гастроли с Эдди Игнатьевичем Рознером. Свой эстрадный коллектив. Звание "Заслуженный артист РСФСР". Мы встретились с Борисом Владимировичем Матвеевым полтора года назад. Он практически не изменился. Такой же элегантный, стройный, красивый, только поседел, конечно. Мы долго вспоминали с ним прошедшие года, ушедших друзей, грустные и веселые истории. Все-таки мы счастливые люди, хотя в нашем прошлом было плохое и хорошее. Но невозможно, уходя из него, взять с собой только одну радость. Поэтому пусть все, что случилось, останется в наших воспоминаниях.



    Партнеры