БОЛЬШОЙ ПОЖАР В МАЛЕНЬКОМ ПОЧТОВОМ ЯЩИЧКЕ

4 июня 2000 в 00:00, просмотров: 188

МК_ВОСКРЕСЕНЬЕ Пятнадцать лет назад мне спас жизнь старик. Я шел последним в группе трех идиотов, пересекавших озеро по льду. Лед раскрылся, как картонная коробочка. Ужас был ослепительно острый, как лампочка в туалете. Оба мои товарища штурмовали берег, когда появился пожилой дядечка в синей беретке. Он упал на лед, отстегнул лыжу и бросил мне. Я вцепился в нее обеими руками и укусил от страха лыжный крюк. Давясь от смеха, дядечка вытянул меня на островок, выжал мои шерстяные носки, надел на ноги по целлофановому пакету, ботинки и галопом отправил бежать домой. Мне было очень стыдно. Старик не знал, что я сжег его почтовый ящик. Мы жили в одном доме. На крыше его гаража бились с крестоносцами за свободу Польши. А он с сыном-профессором что-то нервничал по этому поводу. Ну и спалили мы ящик вместе с газетой, письмами и еще какой-то ерундой. На борьбу с огнем старик выбежал с белым заварочным чайником в руках. Он залил пожар остатками чая. Недавно мы встретились. Старик сильно сдал. Ему исполнилось 87 лет. Я ни разу о нем не вспомнил. А он меня — как в прошлый раз — не узнал. Кино из детства о почтовом пожаре и утопленнике сняли с полки. Героев поменяли местами, и вот что получилось... Служили два товарища. Оба любили девушку. Один на ней женился, а другой не расстроился. Началась война, они ушли на фронт. И женатый пропал без вести. Остался у него сын шести лет. И его товарищ взял вдову себе в жены. И стал ему приемный сын как родной. Сын вырос, школу закончил с золотой медалью и уехал учиться в Москву. И доучился до профессора МАИ. Стал уважаемым человеком и получил квартиру... А родители его к тому времени постарели, и сын выписал их в Москву. А мой отец четыре года искал в Монголии какое-то месторождение и нашел. За это ему заплатили много денег, и он купил в Москве квартиру. В том доме, где жил профессор, только на девятом этаже. Мой отец и профессор — люди одного склада. Оба интеллигенты. С одинаковыми лысинами. И зачесами, вполне вероятно, на одну сторону. Близко они не знакомились. Хотя однажды вместе напились под Новый год в честь победы наших над канадцами в соревновании на хоккейный кубок. Конечно, профессор легко решал задачи по алгебре за седьмой класс, когда мой отец-геолог самостоятельно не справлялся. Еще они играли в шахматы. Носили одинаковые зимние шапки-пирожки. Гуляли с собаками в одном дворе. Ну и еще то, что я спалил профессорский почтовый ящик. Это я рассказываю к тому, что наши семьи объединяли мелочи — дом, лысины, задачи по математике. Этому всему не придаешь значения, пока люди не стареют, дети еще маленькие и еще никто не умер. Кстати, своих детей у профессора никогда не было. Жены его я не видел. Так вышло, что профессор умер. Тяжко болел, и вот. Совсем глупое совпадение. Я видел его похороны. 4 сентября 96-го года я женился. На свадебном "рафике" привез гостей к родительскому дому, а там оркестр, еловый лапник, старухи в темных платках и мужики с траурными повязками. Это его хоронили, профессора. А я ничего не знал ни про болезнь, ни про смерть. Жил в другом районе. И мало меня трогало, что происходит на родной Кировоградской улице. А профессор лежал в гробу, закрытый простынкой, потому что болезнь испортила черты его лица. И тогда меня что-то кольнуло. Но скоро заглохло. n n n А через три года звонит абсолютно незнакомая женщина и говорит: — У вас совесть есть? — Не знаю,— говорю, — а что случилось? — Мне необходимо поговорить с порядочным человеком. — Все сотрудники в баре. От безысходности женщина рассказывает мне скучную историю про ветерана, попавшего в дурацкий переплет с собственной квартирой. Еще из вступления понятно, что зря она звонит. Миллионы таких проблем у миллионов таких людей. Монолог заканчивается как всегда: — Теперь вы понимаете, что человеку надо помочь? Я интересуюсь: — А вы ему кто? — Никто. Я директор энской городской библиотеки. — Да?! — говорю. — Вот радость! Библиотекарша не поняла. Зачем ей знать, что с 1989 года я злостный должник энской городской библиотеки. — А ветеран ваш на какой улице живет? Она называет улицу и номер моего родного дома. — Подождите, — говорю, — а фамилия?.. И тут мне становится немного дурно. Как рыбе с порванной губой, когда ее тащат из воды. n n n На пороге стоит глубокий старик. В его квартире я второй раз. Здесь ничего не изменилось. Мебели только стало меньше. В прошлый раз за столом сидели профессор и мой отец. Они рассказывали мне сказки про уравнения. Это была бесполезная трата времени. Отец не выдержал и крикнул: "Да что ж ты такой тупой?!" И мне стало жутко обидно. Потому что при посторонних. Профессор смутился. У него была привычка тереть пальцем кончик носа. Теперь за столом в царапинах, бумагах и пятнах сидит старенький дедушка в синей беретке — редкие седые брови, серые глаза. Он надевает очки, раскладывает перед собой стопки исписанной бумаги и говорит: — В чем суть нашего горя и несчастья... Буду рассказывать без гнева и пристрастия... Евгений, сын, будучи не женатым, примерно в 1980 году заимел интимную связь с женщиной на 17 лет моложе его, имевшую маленького ребенка от первого брака и трехкомнатную квартиру, где жила с ребенком и старой матерью... Я слушаю вполуха. Много лет назад старик приходил к нам в школу. Наверное, это было перед 9 мая. Он был в черном пиджаке с орденом Красной Звезды. Он не умел рассказывать. Ничего героического в его воспоминаниях про Карельский фронт мы не услышали. Я почувствовал тогда, что ему на войне было очень страшно. И не поверил. В двенадцать лет война не кажется страшной... А он продолжает дальше: — Эта женщина, как показала жизнь, оказалась злохитрым человеком, недобросовестной и нечестной. Евгений встречался с ней редко. У нас дома за все время она была считанное количество раз. И она, поняв, что Евгений не собирается на ней жениться, встала на корыстный путь. Она методично начала склонять Евгения зарегистрироваться в загсе, мотивируя это тем, чтобы соседи ее не осуждали за встречи вне брака. Используя мужскую слабость Евгения, она своего добилась. Об этом мне рассказал Евгений с горечью. Как отцу. 2 августа 1989 года состоялась регистрация брака. Была ли свадьба с застольем, старики не знают. Жизнь их после этого не изменилась. Новой семьи, по их мнению, у сына не возникло. Или она создавалась вне их ведения. Жена Евгения им не нравилась. И объяснять это неприятие не имеет смысла, потому что оно всегда субъективно. Сын-профессор жену в родительский дом не ввел. И жил на два дома. — У них никогда не было общего хозяйства — раз, семейного бюджета — два, расходов по содержанию квартиры она не несла — три, больших вещей никто друг другу не переносил — четыре! В квартиру не прописывалась — пять, детей от него не имела — шесть! Старик говорил с жаром. В глазах его блестела горечь. Нам не понять, почему люди живут не так, как нам кажется справедливым. Часто мы не понимаем своих близких. И виним их в этом. "Невнятная" семейная жизнь длилась 7 лет. В финале профессор умер. В сентябре 95-го года у него обнаружили рак желудка. Ему сделали операцию и привезли домой. К родителям, а не к жене. И вот это странно. И никак не удается мне понять почему. Можно плохо жить. Можно не любить свекра и свекровь. Можно даже не выносить старческих придирок, обид и очевидных глупостей. Но любимого человека отпускают из больницы умирать. Он не едет к жене, и она не приезжает к нему... Почему она не бросила все, не плюнула на плохие отношения с родителями, не наступила себе на горло и не встала у постели мужа, как ангел-хранитель? n n n Мой старик не знал, что его приемный сын умирает. Ему не приходила в голову такая простая мысль. 306 дней он тихо надеялся на врачей, а на 307-й так же кротко принял смерть человека, которого воспитывал с шести лет. А жена профессора в последнюю неделю его жизни посетила его целых два раза. — Она принесла две бутыли с темной и светлой жидкостью, — говорит Тимофей Николаевич, — и уговорила Евгения выпить. Сложно судить старика. Он не верит невестке. Думает, что в тех бутылках мог быть яд. Он адрес спросил, а она не дала. А потом она еще раз пришла, говорила про какого-то чудо-доктора, что нужны деньги на чудо-лечение, а потом спросила о... завещании. Плачет старик. Сидит передо мной и плачет, говорит: как же ей не совестно, муж еще живой, а она за квартиру переживает. Умирающий человек всем должен. Но завещанное получает тот, кто успевает к раздаче первым. Возможно, старик просто не успел. Но думал ли он, что это необходимо? А профессорская жена думала. И в итоге оказалась права. 2 сентября ночью Евгению стало плохо. Ему сделали укол, он выпил лекарство, уснул и умер. Старик говорит: — Не было у них семьи. Не любил он ее. Сам мне говорил, какая там любовь?! Тянет к ней какая-то сила. Но откуда ему знать истину? Откуда ему знать, как они жили на самом деле? И что за сила их связывала? После смерти жена вступила в законные права на половину квартиры мужа, а со стариком Патошиным приключилась необыкновенная вещь. Он попытался доказать, что женщина, не создавшая семьи и не разделившая с мужем самых тяжелых дней его жизни, не имеет прав на квартиру. Ему объяснили, что лучше бы он не выступал. Потому что Евгению Лещенко он не отец. Потому что в 44-м году при вступлении в брак Тимофей Патошин забыл оформить усыновление юридически. Получается, что 52 года он жил не в семье, а... рядом. Судья ему так и сказала. Вы, говорит, расписки с Евгения брали за то, что кормили и поили его? Плохо стало старику. Откуда ему знать, что с собственных детей — родных не по форме, а по существу — необходимо брать расписки. И теперь мы сидим в квартире, в которой вся мебель пошла на оплату адвоката. Когда старики умрут, она полностью перейдет бывшей жене Евгения. Есть ли в этом несправедливость? По закону — нет. n n n Пятнадцать лет назад Тимофей Николаевич Патошин вытащил меня из ледяной воды. Теперь он оказался в беде, а я не смог ему помочь. Кстати, тогда я родителям сказал, что в лужу упал. А сейчас так и не признался старику, что когда-то жил всего на несколько этажей выше. Через несколько дней я встретился с маленькой изящной москвичкой — бывшей женой профессора. Поговорили мы с ней и разошлись. Не смог я понять, любила она мужа или нет. Но вспоминала о нем тепло и, кажется, искренне. А насчет того, что выпрашивала завещание, отвечала: у меня же дочь растет, мне надо и о ней думать. Не в чем мне винить эту женщину. Она не смогла переступить через свою гордость, а старик Патошин не смог поверить, что люди любят по-разному... Поэтому нет в этой истории ни правых, ни виноватых. И правды нет там, где обида на обиде сидит. Старика жалко. А жене профессора аукнется. Когда-нибудь.



Партнеры