Пытка первого диссидента

14 января 2001 в 00:00, просмотров: 313

...В конце октября 1665 года в Нарве с корабля, прибывшего из Любека, на шведский берег сошел оборванный, измотанный дорогой человек. Он был бос, ноги его обморожены. В прошлом простой чиновник последние несколько лет вел жизнь опасную. Его бросало от одного государя к другому, так что врагов за это время накопилось предостаточно, а вот друзей — ни одного. Не было и денег, но нужно было выжить. Будучи по происхождению русским, он отправился было к московскому резиденту, но тот, услышав злосчастное имя, разговаривать не пожелал. Стало ясно, что со дня на день русские откроют на него охоту. Оставалось одно — идти служить шведам.

Он уже почти забыл свое настоящее имя — Григорий Котошихин, потому что последние годы именовал себя на польский манер — Иваном Александром Селицким. Тому были причины — его выслеживали бывшие соотечественники. Но сейчас, когда беглец, склонившись над столом по старой привычке усердного писца, составлял свое прошение генерал-губернатору Якову Таубе, та настоящая фамилия могла понадобиться. Шведам Григорий Котошихин был хорошо известен. И не было ничего удивительного в том, что король Карл XI удовлетворил просьбу опального русского, вскоре предоставив ему политическое убежище.

ПОДЬЯЧИЙ ПОСОЛЬСКОГО ПРИКАЗА

Григорий Карпович Котошихин родился в России около 1630 года. Ему не было еще и пятнадцати, когда его приняли на службу писцом в Посольский приказ — главное в то время правительственное учреждение, а спустя какое-то время юноша стал там подьячим. Ум, сочетавшийся с невероятным честолюбием, быстро выделил Григория среди его собратьев. Да и начальству столь ловкий работник нравился (хотя как-то раз и ему всыпали батогов за то, что пропустил в важной бумаге в титуле царя слово “государь”). Жалованье росло, да и поручения правительства становились все более ответственными. Это и сгубило Григория Котошихина.

Наверное, самым ответственным дипломатическим мероприятием, в котором довелось ему поучаствовать, стали мирные переговоры со шведами, увенчавшиеся подписанием 21 июня 1661 года Кардисского мира, положившего конец войне двух держав. Вот во время переговоров, поездок в шведскую ставку Григорию и полюбился “западный стиль жизни”. Корректные дипломатичные шведы не скупились на дорогие подарки русским представителям, и млевший от удовольствия и осознания собственной значимости подьячий обещал рассказать своим начальникам, как хорошо принимала послов враждебная сторона. Впрочем, начальники тоже были довольны дипломатической расторопностью и даже выписали подьячему что-то вроде премии.

Однако дома, в Москве, помимо этих “13 рублев” его ждали и печальные известия. Сам он рассказывал, что у него “взяли на царя”, как тогда выражались, дом со всеми пожитками. Причиной тому послужила растрата в монастырской казне, которую якобы произвел отец Григория. Котошихин сбился с ног, пытаясь доказать, что то был злобный навет, но “наверху” не прислушались к мольбам своего усердного служаки. Тогда-то он и затаил злобу... Случай отомстить представился вскоре после того, как Котошихин побывал с посольством в Стокгольме и завел там полезные знакомства. По возвращении в Москву подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин стал шведским шпионом.

ИЗМЕННИК

Адольф Эберс — комиссар шведского подворья — прослыл искуснейшим дипломатом XVII столетия. Однако он был “по совместительству” и одним из самых знаменитых агентов того времени. Именно Эберс и “открыл” пользу Котошихина для шведского королевства. Первой удачей было получение из рук подьячего документов, прояснявших, на какие уступки готовы пойти русские представители в переговорах 1663 года о взаимных денежных претензиях двух стран. Инструкции были заранее получены Эберсом, он смог с ними подробно ознакомиться и гордо рапортовал королю, что нашел некоего русского чиновника, помогшего ему в этом деле; кроме того, “...этот парень, по происхождению русский, но по своим симпатиям добрый швед”, обещался и впредь информировать шведов о намерениях русского правительства. Этим парнем был Котошихин, а за свою услугу он получил от Эберса 40 рублей.

Карьера русского правительственного чиновника закончилась для Котошихина в 1664 году, когда его, как полезного человека, отправили в составе делегации на труднейшие переговоры с дипломатами Речи Посполитой (шла Польская война) под Смоленск. Отъезд ценного агента, конечно же, был чрезвычайно неудобен для Эберса, о чем он огорченно и докладывал в Стокгольм: “Мой тайный корреспондент, от которого я всегда получаю положительные сведения, послан отсюда к князю Якову Черкасскому и, вероятно, будет несколько времени в отсутствии, что для меня прискорбно, потому что найти в скором времени такое же лицо будет мне очень трудно”.

Но на деле Григорий Котошихин исчез для шведов надолго, как, впрочем, и для русских. Сам он утверждал, что вынужден был бежать, поскольку его шантажировал воевода Юрий Долгорукий, прибывший на смену менее удачливому военачальнику Якову Черкасскому. Долгорукий требовал, чтобы Котошихин и другие члены дипломатического представительства оклеветали его предшественника, сказав, что тот специально проигрывал сражения и позволил вырваться из окружения польскому королю. За пособничество Долгорукий обещал Котошихину помочь в деле его отца и ходатайствовать о повышении подьячего по службе. Но Григорий Котошихин решил бежать к полякам, о чем осталась запись в приходо-расходных книгах Посольского приказа: “Григорий Котошихин. И в прошлом 7172(1664) году Гришка своровал, изменил, отъехал в Польшу”.

О пребывании нашего героя в Польше свидетельствует лишь один документ — собственноручное письмо Котошихина, написанное им королю Иоанну Казимиру. Он благодарит короля за милость и определение на службу с “жалованьем на год по сту рублев” и просит поставить его в известность о событиях “на границах, на Москве и меж Москвою и Шведами, также на Украйне и меж татарами (...) потому к тем вестовым делам, будучи на Москве в Посольском Приказе, крепко дознался, и если о тех вестях мне будет ведомо, королевскому величеству к способу к войне будет годность”. Далее он просит известий о гетмане Чернецком и татарах (“чтобы к походу их на Москву о дорогах написать податнее”), просит “землемерного чертежа о рубежах” соседних с Россией стран, чтобы помочь советами польским военачальникам, предлагает “свой умысл” к обучению работников изготовлять лучшее оружие и, наконец, рекомендует еще одного “москаля передатчика”, который “будет добрый слуга, у пехоты в ученье и в рогатках помощник”.

Однако, видимо, и здесь беглеца не смогли оценить по достоинству и, по его собственным словам, из Польши он бежал в Пруссию, оттуда в Любек, а уже потом оказался в шведской Нарве.

ИСТОРИК

Швеция, которую он знал по своему давнему визиту в Стокгольм, стала для Котошихина страной мечты, где все устроено по уму, а не по “великой породе”. Но, несмотря на то что шведы были заинтересованы в приобретении столь сведущего чиновника, для Котошихина сохранялась опасность быть выданным своим соотечественникам — передача беглецов была одним из пунктов Кардисского договора, к заключению которого, по иронии судьбы, приложил руку сам опальный подьячий. В Нарве его усиленно скрывали от русских посланников. Было инсценировано его заключение в тюрьму, откуда он таинственным образом исчез, и царские посыльные остались ни с чем. А Котошихин вскоре объявился в шведской столице и был определен на службу в королевскую канцелярию с годовым жалованьем в размере 300 далеров, “поелику он нужен нам ради своих сведений о Русском государстве”.

Эти “сведения”, которые уникальный ум Котошихина держал в себе, стали основой для уникального исторического труда, оконченного в 1667 году и названного “О России в царствование Алексея Михайловича”. Текст разбит на тридцать глав, разделенных, в свою очередь, на двести тридцать четыре статьи. В конце дается подробная “Роспись главам и статьям”, по которой очень легко ориентироваться в тексте, что делает книгу удобным справочным изданием. Здесь и придворные русские обряды, и состав государства и управление им, и дипломатическое и судебное делопроизводство, религиозные обычаи, и многое другое. Книга написана настолько живо, что и сегодня читается как откровение. И нет ничего удивительного в том, что она долгое время в России была запрещена (кстати, у нас книгу не переиздавали в полном объеме с начала прошлого века). Уж слишком неприглядное свое отражение видело государство в этом зеркале.

Старинные правила местничества, из-за которых и сам Котошихин при своем незаурядном уме мог рассчитывать на родине самое большее на место дьяка в каком-нибудь низшем учреждении, расстраивали его больше всего. Вот, например, как он пишет об отношении к незаконнорожденным дворянским детям: “А какому выблядку дадут поместье и вотчину, не ведая, что он выблядок, а другие люди учнут на него бити челом, что он выблядок, и ему то доведут: и то, что дано будет выблядку, отдадут тому человеку, кто на него доведет; а того выблядка, бив кнутом, сошлют в ссылку в Сибирь, для того: не вылыгай и не стався честным человеком”.

Итак, Котошихин, казалось, добился того, чего хотел: он жил в стране, где его ум могли оценить по достоинству, невзирая на его не аристократическое положение, ему платили неплохие деньги за службу королю, он написал книгу, которая будет жить в веках, его уважали убеленные сединами шведские историки. И вот тут все и закончилось. И никто не захотел прийти на помощь этому незаурядному человеку, снова попавшему в беду из-за своих соотечественников...

УБИЙЦА

...25 августа 1667 года около семи вечера Григорий Котошихин пришел домой к русскому толмачу Даниилу Анастасиусу, у которого квартировал уже около восьми месяцев. Хозяин был пьян. Увидев Котошихина, он начал обвинять его в любовной связи со своей женой Марией. Котошихин принял сначала его слова за шутку, но спор стал разгораться, и он первым ударил Анастасиуса кулаком в лицо. Даниил схватил его за горло, и Котошихин четыре раза вонзил свой кинжал в тело несчастного. Выбежавшая на шум свояченица Анастасиуса была также ранена Котошихиным.

Даниил Анастасиус предавался пьянству и вел беспорядочную жизнь. Жена несколько раз уходила от него. Котошихин по ее просьбе пытался урезонить Анастасиуса. В день своей смерти тот собирался помириться с ней, но снова напился, после чего и произошла трагедия.

Дело об убийстве толмача слушалось 11 сентября в суде ратуши. Переводил все тот же Баркгузен, который впоследствии переведет книгу Котошихина. Обвиняемый свою вину признал. Истица — вдова Анастасиуса — потребовала наказания по всей строгости закона. Котошихин не обращался с просьбой о смягчении кары ни к королю, ни к своей противнице. Политическая обстановка отнимала у него всякую надежду на спасение. Переговоры между Россией и Польшей приближались к благополучному завершению, и Швеция как никогда заботилась о своей роли посредника. Царский посол в Стокгольме заявил тяжкие обвинения против резидентов Лилиенталя и Эбершельда. К тому же ему стало известно, кто был убийцей из южного предместья, и требования о выдаче “переметчика” были возобновлены.

26 сентября 1667 года было вынесено решение о казни Ивана Александра Селицкого, “который называет себя также Григорий Карпов Котошихин”. В высших инстанциях приговор утвердили. Вдове Анастасиуса, Марии, было пожаловано 100 далеров серебром.

В тюрьме Котошихин “с величайшим благоговением” принял лютеранство. Приобщал его капеллан Олав Петри Крока, причетник церкви святой Марии. Его навещал и утешал словом Божьим магистр Иоанн Гербинус, ректор немецкой школы в Стокгольме. Через несколько дней (между первым и восьмым ноября 1667 года) Григорию Карповичу Котошихину отрубили голову. Возможно, ему не было и сорока.

Тело его было перевезено в Упсалу и анатомировано там магистром Олавом Рудбеком. Утверждают, что кости Котошихина сохранены в Упсале “в виде монумента”, нанизанные на медную и стальную проволоку.

Его шведский биограф и переводчик Баркгузен написал:

“Так закончил жизнь свою Селицкий, муж Русского происхождения, ума несравненного”.



Партнеры