ПУГАЧ

25 ноября 2001 в 00:00, просмотров: 2070

  Тот пугач... Оловянный, блестящий, с выпуклым рисунком — возлежащий лев с длинным хвостом, как бы хлещущий себя по бокам... У меня кружилась голова, сжималось сердечко от зависти — когда видел в руках мальчишек-сверстников эти пугачи.

     Пугач стоил три рубля. И еще пятьдесят копеек — шесть пороховых пробок к нему. Беленьких, похожих на таблетки, нет, на крохотные конусы-вулканы, в жерлах которых пряталась почему-то розовая гремучая (точно ли — пороховая? — я полагал, что порох должен быть белым, как соль) смесь. Пробочка вставлялась в коротенькое, находившееся под основным, длинным дулом, дуплышко, снабженное бойком. Это была досадная, мешающая похожести на настоящесть оружия деталь. Ибо выстрел, выходит, производился не из дула, а из имитировавшего его вспомогательного отверстия. Оттягивалась пружина, то есть, прошу прощения, взводился спуск — тоже, увы, не такой, как мне бы хотелось, — обыкновенный винтик, шурупчик с резьбой и разделительной выемкой для отвертки на шляпке, после чего револьвер был готов к выстрелу. Нажимался курок — и звучал оглушительный хлопок...

     Пугачи привозил на телеге, в которую была запряжена рыжая кобыла, старьевщик. (Дело было на даче, в Лесном городке.) Оловянные близнецы лежали, завернутые в тряпье. Мальчишки сбегались со всех сторон. За пугачи можно было заплатить не только деньгами, но и вещами. И многие тащили из дома отцовские пиджаки и материны платья. Перед соблазном подержать в руках это оловянное чудо, сделать его своим, пальнуть из него вверх — не мог устоять никто.

     Но мама мне денег на покупку пугача не давала. С деньгами и верно было трудно. Главной же причиной, думаю, была все же не бедность, а боязнь — как бы со мной чего-нибудь из-за этой пальбы не случилось. Все же шум пугач издавал смертоподобный. Да и пороховые пробки... Кто знает... Чего от них ждать?

     И вот к маме в гости приехала тетя, мамина сестра. Надо же было такому совпадению случиться — именно в тот день во двор въехал старьевщик на своей скрипучей телеге. Я примчался домой — просто сообщить о появлении кудесника. Повторять просьбу было бессмысленно — мама знала ее наизусть. Хотя в глубине души я надеялся: вдруг она все же смилостивится.

     Тетя услышала в моих интонациях то, что мама замечать не желала. И, поглядывая на маму, спросила: что за пугачи? Я не дал маме открыть рта и сам оттарабанил, стал торопливо и сбивчиво излагать. Тетя снова вопросительно посмотрела на маму. Как-то молчаливо они обменялись взглядами и так же молча пришли к соглашению. Тетя сказала, что сделает этот подарок. И достала из кошелька три вожделенных рубля. Я потерял голову от счастья. Но, чувствуя, что если сейчас, немедленно, не вычерпаю счастье до конца, подобного везения может никогда больше не повториться, пробормотал еще и о пробках, пороховых пробках, за пятьдесят копеек, без которых пугач — не пугач, а так, детская игрушка... Эта субсидия тоже была мною получена!

     Я помчался к старьевщику. Две пробки из шести были расстреляны прямо возле телеги и на зависть тем, у кого боеприпасы закончились. Две — в присутствии мамы и тети, на улице, при этом мама страшно за меня боялась, делала порывистые движения, чтобы мне помочь, а я снисходительно на ее женские страхи поглядывал. Еще одну пробку экономно израсходовал в честь приезда на дачу отца. А последнюю хранил так долго, что она либо испортилась, либо отсырела, выстрела не произошло, не получилось, даже хлопка не раздалось.

     То ли от этой самой пальбы, то ли от того, что постоянно носил пугач с собой, в том месте, где дуло втекало в барабан, пролегла трещинка. Со временем она увеличилась. Кроме того, стала все больше огорчать дыра в пустой рукоятке — неровное отверстие, обычный для формового литья изъян.

     — А ведь я говорила, — пыталась умерить мои печали мама, — никакой это не пистолет, а халтура...

     Но что-то в том — пусть потерявшем товарный вид — оружии было такое... Непередаваемо притягивающее... Мужественное... Смелое... Я до сих пор делаю суровое лицо, вспоминая о пугаче.

    

     Как все же назывался тот маленький кинотеатр в самом начале Арбата? “Наука и жизнь”? “Наука и техника”? “Научно-популярного кино”? Не имеет значения. Там показывали документальные ленты. И вот папа повел меня на фильм о диковинной, экзотической природе. Кажется, были в этом фильме слоны, змеи, огромные бабочки... Ничего подобного я не мог вообразить. Даже не представлял, что такое бывает.

     И вот кино закончилось, мы вышли из полутемного зала на улицу. И — уж не знаю почему — выяснилось, что следующим сеансом будет фильм о подводном мире. (Возможно, мы сперва именно на этот, второй фильм и собирались, поэтому стало о нем известно.) И возникла такая ситуация, при которой я, стеснительный, робкий, хорошо знающий, что просить больше того, что тебе полагается, нельзя, счел возможным похныкать, поканючить, высказать осторожное пожелание. И не встретил резкого отказа. А — раздумчивое сомнение: ведь мама ждет дома обедать. Я понял, что могу проявить настойчивость. И стал упрашивать, почти настаивать. О чудо! Папа взял в кассе еще два билета. И из телефона-автомата позвонил маме, сообщил: мы решили посмотреть еще один фильм и придем позже. Два сеанса подряд! И каких! Первый — об Африке (видимо), второй — об океане... Возможно ли такое счастье?

     А потом мы пришли домой, и обедали, и я, захлебываясь, рассказывал маме о том, что видел... Был ли более сказочный день в моей жизни?

     Что нам стоит расщедриться на ерунду, на самую малость, которая способна подарить другому океан блаженства? Ведь папа вполне мог сказать “нет”. И найти своему отказу уважительную причину. (Что мы почти всегда и делаем.)

     Чтобы подарить человеку счастье, нужна такая малость. Пустяк.

    



    Партнеры