Зубастая семейка

9 декабря 2001 в 00:00, просмотров: 345

Когда-то, в детстве, Эрик просто обожал ее, свою маленькую сестренку-зубастика. Ее тогда ласково дразнили обезьянкой. Почему-то некоторые полагали, что это сомнительное прозвище должно ей нравиться, хотя на самом деле Джулию просто трясло. К тому же она была слишком тощей, и добрые одноклассники вечно ее изводили: “Эй, Джули, смотри не упади: у тебя передние зубы туловище перевешивают!” Она ужасно злилась, убегала в туалет и плакала. И никто, решительно никто не собирался ее утешать. Только любимый старший братец и был ее единственной надежной опорой.

“Глупышка, — говорил он ей в таких случаях, — ты ведь на самом деле очень хорошенькая, просто не оформилась еще. Вот подожди, подрастешь, станешь настоящей красоткой (как же он потом проклинал себя за эти слова) — и отвянут от тебя все эти дураки!” — “А девчонки? Они же просто ненавидят меня, считают грязнулей и дурой!” — “Ничего, ничего. Ты, главное, не вздумай поддаваться. Гни свою линию, увидишь, рано или поздно все они станут тебя уважать. Они просто умрут от зависти, ты ведь у меня самая лучшая и талантливая, а вот они — обыкновенные дуры!”

Потом брат с сестрой шли гулять (в те редкие дни, когда он случайно оказывался дома), Роберт покупал ей леденцы и мужественно терпел, когда она грызла их с непередаваемым треском, а потом с наслаждением облизывала перепачканный рот. “Джули, знаешь, тебе надо все-таки отвыкать от этой идиотской привычки скрипеть зубами, неужели нельзя спокойно пососать леденец и не издавать при этом ужасных звуков”. Тогда Джулия перестала грызть леденцы, сглотнув слюну и обиду, но тут же переключилась на жвачку. Она так сладострастно жевала и чавкала — естественно, назло, — что Эрик не удержался от очередной издевки. Собираясь в Голливуд и покидая наконец родную Смерну, он исподтишка поддразнивал сестренку: “Пока, малышка, я буду очень скучать по тебе, обезьянка!” Но Джулия даже внимания не обратила на обидное словечко (а может, просто сделала вид). Бедняжка была слишком расстроена: “Знаешь, Эрик, я даже на обезьянку согласна, только возьми меня с собой, ну пожалуйста!” Эрик был тронут, давненько он не видел сестренку такой покорной. Джулия считала своим долгом воевать со всем миром. Чем чумазей она выглядела и глупей себя вела, тем больше ей нравилась собственная персона. А то что при этом она совершенно не нравилась другим, в какой-то момент попросту перестало ее интересовать. “Прости, малышка, сейчас не могу. — Эрик продолжал ковыряться в ящиках и шкафах. — Но обещаю, когда подрастешь, сразу заберу тебя к себе. Надеюсь, что к тому моменту я уже стану суперзвездой!”

У Эрика, как и у Джулии, никогда не было друзей в родном городишке. Впрочем, Эрика все это не интересовало. Он был уверен — его место вовсе не здесь. Кроме того, был по крайней мере один человек, который любил его до беспамятства. Эрик часто видел его отражение в зеркале... Он до того обожал свое лицо, прекрасные глаза и особенно нос, который считал истинно греческим, что мог круглосуточно торчать перед зеркалом... Случалось, его заставали за этим занятием и издевались. Однако неудачливый шутник Джонни Мелроуз, сын лучшего парикмахера в городе был немедленно опрокинут оскорбленным Эриком на мостовую сильным, а главное, точным ударом в пах. Пока он тупо смотрел в небо, пытаясь сообразить, что, собственно, произошло, Эрик не поленился, подогнал свой мотоцикл и затормозил рядом с беспомощным телом незадачливого Джонни, который все еще загорал на асфальте (к счастью, улочка была пустынной). “Может, ты хочешь, чтобы я переехал через твою глупую голову? — поинтересовался Эрик, закуривая сигарету “Голуаз” (почему-то он считал, что именно их должен курить будущий покоритель Голливуда). — Знаешь, старина, неплохая улыбочка у тебя на физиономии тогда останется, не сотрешь!” Сын парикмахера до того перепугался, что даже обмочился. Эрик довольно поморщился: “Прости, малыш, что обидел. Сейчас сгоняю за подгузниками!” Обдав выхлопными газами несчастного, он умчался. С тех пор его не трогали. Но стали бояться и недолюбливать еще больше.

Голливуд, как ни странно, действительно обрадовался Эрику, и он довольно быстро пробился на небосклон мини-звезд. Для того чтобы стать макси, ему не хватало яркой роли в талантливом фильме. Но он знал, что такая роль непременно его найдет. У него уже появилось несколько покровительниц из числа престарелых актрис с громкими именами, которым он дарил многообещающие взгляды. Это совершенно не мешало бурному развитию параллельных романов с молоденькими старлетками. Словом, Эрик жил полной жизнью, его ждал успех, огромный и непременный. Он гнал на огромной скорости, и горный серпантин ускользал из-под колес его новенького “Харлея”, подаренного одной из щедрых покровительниц...

...Очнулся Эрик на больничной койке. Он не мог пошевелить даже пальцем. Все тело было плотно перебинтовано. Он с трудом осознавал, что прекрасное лицо тоже в бинтах, а как болел великолепный “греческий” нос, которым он всегда так гордился. Впрочем, он тщетно пытался скосить к носу единственный на тот момент открытый глаз. Второй был чем-то залеплен. Эрика обожгло жуткое чувство. У него больше не было будущего! Он уже никогда не удивит свою глупенькую сестренку, зубастую обезьянку. Не встретит ее в аэропорту Лос-Анджелеса, не отвезет в собственный особняк, которого, видимо, тоже уже никогда не будет. Все кончено: и жизнь, и карьера...

“Ну что, молодой человек?” — медсестра кокетливо улыбнулась ему и более чем внимательно поправила повязки и одеяло. Эрик с мольбой смотрел не нее единственным открытым глазом. “Ничего, ничего, — девушка была пышненькой блондинкой с ямочками на щечках, эдакий персик, — вы только не переживайте, мистер Робертс. Поправитесь. Месячишко, правда, придется полежать. Но знаете, мистер Робертс, вы такой красивый, я ваша поклонница”. Эрик чуть не расплакался. При других обстоятельствах он непременно отблагодарил бы медсестру должным образом, тем более что ее было за что ущипнуть. Но теперь... Он думал, что, когда наконец-то снимет эти дурацкие повязки, у него, похоже, вообще не останется ни одной поклонницы.

Облик Эрика и впрямь изменился до неузнаваемости. Сломанный нос навсегда испортил его холеный греческий профиль. Но самое ужасное — выбитый зуб. Первое время даже речи идти не могло о том, чтобы его восстановить, и улыбка превратилась из чарующей в жуткую. Эрик снова часами торчал перед зеркалом и нередко бился в истерике: “Господи, что ты сделал со мной? За что, за что?! Какие жуткие шрамы, уродство. Я — урод, урод, урод!!!” Эрик все больше ожесточался. Он думал, что никогда уже не вернется в кино, кому он нужен теперь?

Но, как ни странно, карьера его с этого момента резко пошла вверх. Он становился самым известным отрицательным персонажем Америки. Может быть, это и обрекало его на второстепенные роли, потому что ни один американский режиссер никогда не решился бы сделать главного героя негодяем. Эрик был обречен оставаться в тени главного героя. И все же он становился звездой. Его имя уже хорошо знали в Европе. И еще — он стал наконец-то привыкать к своему изуродованному лицу, которое, впрочем, стало только колоритней после аварии. Прощай, холеная мордашка!

Джулия между тем подросла и действительно стала очень хорошенькой. Зубы у нее наконец-то выровнялись. Правда, рот от этого меньше не стал. Джулия ужасно стеснялась собственных губ и нередко поджимала их, отчего выражение лица у нее становилось на редкость забавным. Но постепенно ее перестали дразнить, потому как огромный рот превратился в объект сексуального вожделения. У Джулии появилась куча поклонников, и теперь, если кто-то обижал ее, а она по привычке бежала плакать в туалет, за ней сразу же устремлялись благородные поклонники, всегда готовые ее утешить...

Но Джулия всегда помнила о Голливуде. Она только ждала, когда же милый братец наконец напишет ей, позовет. Ведь прошло уже больше десяти лет, как он уехал! Она очень гордилась Эриком. Все ее подружки теперь завидовали ей и искали ее дружбы, ведь она была сестрой настоящей звезды. Пусть даже он и играл всяких негодяев.

Эрик ждал ее в аэропорту Лос-Анджелеса. Его физиономию украшали темные очки и широченная улыбка (это у них, у Робертсов, — семейное). Все его зубы, кроме выбитого, сверкали соответственно голливудским стандартам. Он машинально искал в толпе прибывших костлявую взлохмаченную девицу и потому совершенно не обратил внимания на эффектную девушку с пышной каштановой шевелюрой. Улыбка девушки была копией его собственного оскала. И отличалась разве что полным комплектом зубов, ну и, само собой разумеется, значительно более нежным изгибом огромных губ. На ней, кстати, тоже были темные очки, подаренные очередным хахалем накануне отъезда. И вот улыбки и очки наконец-то сомкнулись в родственном приветствии. Джулия смотрела на Эрика в восхищении, он был таким мускулистым и загорелым. Эрик, в свою очередь, был в шоке от любимой сестрицы. “Слушай, да ты настоящая красавица!” — “А что, братец, неплохая у нас семейка! Как же я соскучилась. Ну ты и негодяй, так долго ничего не писал... — Джулия была очень довольна собой. — Куда поедем, ужасно хочется чего-нибудь выпить?”

Лимузин отвез их в красивый ресторанчик на берегу. Джулия была полна надежд. Она светилась восторгом и дышала предвкушениями. “Надеюсь, ты не собираешься на мне экономить, братишка, как насчет дорогого шампанского?” Эрик удивленно смотрел на сестренку. Похоже, у нее и следа не осталось от детских комплексов. “Знаешь, Джули, я просто не ожидал, что ты станешь такой. Я почему-то представлял тебя такой нелепой, со скобкой на зубах, а ты...” Они пили шампанское, потом мартини. Джулия разогревалась все больше. В ней чувствовалась такая сила, словно она была уже вполне готова покорять мир, начиная с Лос-Анджелеса. Так неужели же собственный братец не поможет ей подняться, вырваться из той серости и скуки, в которых она до сих пор жила? Конечно же, поможет.

На какое-то мгновение Эрик почувствовал непонятное беспокойство, но сестра улыбалась ему так очаровательно, хохотала так искренне — за соседними столиками все оборачивались, — что он решил не зацикливаться. “Знаешь, завтра я познакомлю тебя с некоторыми людьми. Думаю, ты вполне можешь рассчитывать на какую-нибудь незначительную роль. В конце концов я тут человек не чужой...” Робертс в этот момент искренне гордился своим благородством, а Джулия умело поддакивала брату и с восторгом смотрела ему в глаза, словно он был каким-то богом.

С какой болью он потом вспоминал этот день. Этот ее проклятый хохот в ресторанчике. Циничная стерва! Да как она посмела так с ним поступить?! С собственным братом...

Джулии все давалось легко. Она оказалась на редкость удачливой. С первого взгляда голливудский продюсер понял, что эта глазастая девица станет настоящей звездой. И вскоре стараниями Эрика она получила роль в фильме “Красная кровь”. И хотя особых вистов тогда не заработала, главное дело было сделано. Ее заметили. Ее решили раскручивать. Ее популярность росла с катастрофической скоростью после “Удовлетворения” и “Мистической пиццы”.

Эрик чувствовал, что в нем нарастает ревность. Ведь Джулия обгоняет его семимильными шагами, его — собственного брата и человека, который преподнес ей Голливуд на тарелочке с голубой каемочкой. Оценивать собственные заслуги Джулии он в тот момент был просто не в состоянии. Он понимал, что начинает ненавидеть родную сестру, более того — смертельно ей завидовать.

Джулия понимала, что происходит, и какое-то время усердно пыталась наладить отношения. Она по-прежнему была очень привязана к брату, хоть и любила порой похохмить на его счет. Однако ее собственная жизнь была в тот момент до того насыщена, что иногда просто не оставалось времени на семейные разборки.

После фурора “Красотки” между Джулией и Эриком образовалась настоящая пропасть. Слава сестры превратила его жизнь в кошмар. Эрик Робертс перестал существовать в качестве самостоятельной единицы. Для поклонников он навсегда превратился исключительно в брата Джулии.

Теперь он не стеснялся и откровенно поносил ее в прессе. Джулия, казалось, понимала брата и не обижалась. Она даже пыталась с ним помириться. Но в конце концов великодушие Ее Величества Красотки истощилось. Она теперь повсюду читала шедевры желтоперых журналистов: “Моя сестра — бездарность, но никто почему-то этого не видит. Впрочем, и нравственность никогда не относилась к числу ее основных достоинств!” — “Не собираюсь отвечать, — Джулия игнорировала репортеров. — Если Эрик злится на меня — это его личное дело. Только вот никак не пойму, за что. За то, что я более талантлива?” Этого Эрик уже вынести не мог. Он уезжал из города и месяцами ни с кем не общался, кроме виски. Однако Джулия преследовала его. Она улыбалась ему с обложек журналов и плакатов этой свой дурацкой глянцевой улыбкой, на 20 миллионов долларов каждая (именно столько она получала теперь за каждый фильм), а он чуть ли не рычал от ярости. В конце концов он решительно настроился уничтожить ее хотя бы морально, напился и позвонил: “Джули, ну ты и гадина. Использовала меня как последнего дурака. Выехала на моей славе, а сама ничего не стоишь. А ведь я обманул тебя тогда, в детстве, когда сказал, что ты станешь красоткой. Никогда ты ей не станешь!” — “Уже стала, дорогой! — неожиданно спокойно ответила Джулия. — Хоть обделайся от злости, обезьяна!”



    Партнеры