ГУЛАГ у Красной площади

Купеческий рай превратился в сталинский ад

19 января 2002 в 00:00, просмотров: 959
  Вереница одноэтажных строений заполняла исток Никольской до конца XIX века, пока не появились Верхние торговые ряды. Впервые камень, стекло и металл слились в невиданный прежде вид торжища, царящего на этом месте со времен основания Москвы. “На покрытие стеклом каждого пассажа пошло 20 000 стекол 12 вершков длины и 10 вершков ширины, не считая почти 4000 штук корабельных стекол. Вес железных стропил и перекрытий достигает 50 000 пудов, хотя по своему виду железная сетка перекрытий представляется легкой и тонкой”. Так по горячим следам описывал эту достопримечательность города путеводитель “По Москве” 1894 года. Она появилась благодаря усилиями одного лица — Николая Алексеева. До него никому не удавалось убедить тысячу купцов, испокон века торговавших в Китай-городе, что им пора объединиться в акционерное общество и построить взамен обветшавших новые лавки под одной крышей, с автономным водопроводом, электростанцией, канализацией и отоплением. Молодой “отец города” страстной речью убедил “толстосумов” и первый бросил деньги на бочку. Купцы собрали около десяти миллионов рублей и выпустили акции по сто рублей каждая.
     Неожиданно победил представленный на конкурс проект здания в русском стиле архитектора Андрея Померанцева, строившего в Петербурге. Фасады предстали без привычных портиков и колонн, напоминая боярские хоромы, но в масштабе конца XIX века, рассчитанном на массу посетителей. Под улицами-пассажами помещался подземный этаж складов. Здание заложили 21 мая 1890-го. Спустя три года все устремились в распахнутые двери, чтобы прогуляться между ярко освещенными салонами, заполненными модными товарами с ценниками. Так впервые покончили с азиатской привычкой торговаться с покупателем, заламывать цену. Восторжествовал девиз “покупатель всегда прав”. Тогда же появилась книга жалоб и предложений. В салонах и на антресолях обосновались 1200 магазинов лучших фирм. Рядом открылись отделение Международного московского банка, граверная и ювелирная мастерские, парикмахерская, зубоврачебный кабинет, почтовое отделение. Магнитом стал подземный “Мартьяныч”. Владимир Гиляровский в “Москве и москвичах” отнес его к самым интересным московским ресторанам, поставив в один ряд со знаменитым русским трактиром Бубнова в “Казанском подворье” Китай-города, в Ветошном переулке. “Это был трактир разгула, особенно отдельные кабинеты, где отводили душу купеческие сынки и солидные бородачи купцы, загуливавшие вовсю, на целую неделю. Более интересных трактиров не было, кроме разве явившегося впоследствии “Мартьяныча”. Сюда, в отличие от трактира Бубнова, допускался “женский элемент”, что придавало разгулу убойную силу и безудержное веселье”.
     В Верхних торговых рядах впервые не только торговали, но и устраивали выставки, концерты, музыкальные вечера. Придя сюда, можно было поговорить по телефону, отправить телеграммы, решить денежные дела. Появилось и то, чего сейчас нет: гардероб, комната отдыха, носильщики, переводчики. На этот европейского типа универсальный магазин подравнялись все. Естественно, пошли на слом стоявшие напротив ветхие строения Никольской, попавшие на снимки фотографов конца XIX века. На их месте появились Никольские ряды и другие здания, создавшие образ улицы, дошедший до наших дней.
     На Никольской за годы советской власти ничего не построили, за исключением одного дома, о котором пойдет речь ниже. XX век улица встретила огнями роскошных магазинов и гостиниц. Рядом с Верхними торговыми рядами на Никольской, 4, помещалась “Большая городская гостиница”. На четной стороне приезжие хорошо знали “Чижовское подворье”, “Торговую” на Никольской, 8. Замыкало гостиничный ряд соседнее “Шереметевское подворье”. В начале века в городе насчитывалось 250 подворий и меблированных комнат, не считая пятидесяти гостиниц! Так что принятая программа строительства двадцати гостиниц — малая часть того, что Москва потеряла под властью большевиков…
     К числу лучших гостиниц относился “Славянский базар” на Никольской, 17. “В ней завтракает весь богатый торговый люд Москвы” — так характеризовал ее ресторан путеводитель “По Москве” за 1915 год. Это подтверждает Владимир Гиляровский, описавший великолепие московского застолья и гостеприимства. Из его очерка “Трактиры” явствует: то были завтраки особого рода. Они начинались в полдень и продолжались до трех часов. “Купеческие компании после “трудов праведных” на бирже являлись сюда во втором часу и, завершив за столом миллионные сделки, к трем часам уходили. Оставшиеся после трех кончали “журавлями” и перекочевывали к “Яру” или на бега и скачки”. О каких “журавлях” речь? Так назывались хрустальные графины, разрисованные золотыми журавлями и заполненные отборным коньяком ценой пятьдесят рублей. На память опорожненный графин получал тот, кто оплачивал счет.
     Без больших денег в “Славянском базаре” делать было нечего. По словам дяди Гиляя, здесь “останавливались и петербургские министры, и сибирские золотопромышленники, и степные помещики, владельцы сотен тысяч десятин земли, и… аферисты, и петербургские шулера, устраивавшие картежные игры в двадцатирублевых номерах”.
     Неизвестно, какой номер гостиницы и по чьему паспорту заняла 2 февраля 1905 года красивая молодая женщина, приехавшая с небольшим багажом. В тот день террористами решено было убить великого князя Сергея Александровича. На попечении красавицы был динамит. В номере гостиницы она приготовила две бомбы. В семь вечера к гостинице подошел одетый как лондонский франт господин с английским паспортом в кармане. Им был великий террорист, писатель (писал он под псевдонимом В.Ропшин) Борис Савинков: “В 7 часов я пришел на Никольскую к “Славянскому базару”, и в ту же минуту из подъезда показалась Дора Бриллиант, имея в руках завернутые в плед бомбы. Мы свернули с нею в Богоявленский переулок, развязали плед и положили бомбы в бывший со мной портфель. В Большом Черкасском переулке нас ожидал Моисеенко. Я сел к нему в сани и на Ильинке встретил Каляева. Я передал ему его бомбу и поехал к Куликовскому, ожидавшему меня на Варварке. В 7.30 вечера обе бомбы были переданы…”. Как видим, прелюдия террористического акта происходила на улицах Китай-города. В тот день он не состоялся. И вот по какой интересной причине. Снова приведу цитату: “Каляев бросился навстречу наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но кроме великого князя Сергея он неожиданно увидал еще великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла — Марию и Дмитрия. Он опустил свою бомбу и отошел. Подойдя ко мне, он сказал:
     — Думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?..”
     Такими были русские террористы, не убивавшие детей в отличие от арабских террористов, без колебаний стреляющих из снайперской винтовки по младенцам в колыбели.
     Есть еще один памятный день в летописи Никольской — 25 октября 1917 года. Тогда орудия красных взяли на прицел Никольские ворота Кремля. И открыли артиллерийский огонь, расчищая дорогу войскам Ленина, бравшим власть “всерьез и надолго”. Никольская до 1990 года называлась улицей 25 октября...
     “Купеческие сынки”, завсегдатаи “Славянского базара”, петербургские министры, прочие обитатели гостиниц, ресторанов, трактиров не смогли противостоять напору большевиков. Взяв власть, те покончили враз со всеми “буржуазными” заведениями, закрыли Верхние торговые ряды. Их заняли расплодившиеся советские учреждения, в частности, наркомат продовольствия во главе с недоучившимся агрономом Александром Цюрупой. Он вошел в историю тем, что на заседании “правительства рабочих и крестьян” упал в обморок, случившийся с ним по причине недоедания. То был пример легендарного альтруизма, бескорыстия, не нашедшего подражания в наши дни у министров рыночной революции. Профиль Цюрупы заполняет камень большой мемориальной доски на входе в ГУМ со стороны Никольской.
     Можно на его стене установить много других досок в честь тех, кто побывал в Верхних торговых рядах, когда они служили не по прямому назначению. В годы новой экономической политики опустевшие салоны снова заполнили товары. В 1922 году открылся Государственный универсальный магазин, ГУМ. После нэпа его еще раз закрыли. В справочниках Москвы 30—40-х годов значится много управлений, секторов, комиссий, обитавших в бывших лавках. Сюда осенью 1932 года пришел проститься с молодой женой Сталин. Она покончила жизнь выстрелом в себя.
     “Я что-то поняла лишь тогда, когда меня привезли в здание, где теперь ГУМ, — пишет Светлана Аллилуева, дочь вождя, в “Двадцати письмах к другу”, — а тогда было какое-то официальное учреждение, и в зале стоял гроб с телом и происходило прощание”.
     По словам дочери, отец был потрясен самоубийством, разгневан и, когда пришел прощаться, подойдя на минуту к гробу, вдруг оттолкнул его от себя руками и, повернувшись, ушел прочь. Поступок жены Сталин счел по отношению к себе предательством, ударом в спину. На похороны на Новодевичье кладбище не пошел. И никогда не побывал на могиле.
     На Никольскую, в бывшее “Шереметевское подворье”, ходил на службу перед арестом и казнью бывший наместник Ленина в Москве Каменев. Он же — бывший соратник Сталина, вместе с которым отбывал ссылку в Туруханском крае. Оттуда друзья весной 1917 года вернулись брать власть. Пути бывших единомышленников круто разошлись. После изгнания из Кремля Каменев три года директорствовал в издательстве “Academia”, выпускавшем замечательные книги. В коридорах подворья размещались до войны редакции журнала “Октябрь”, издательства “Художественная литература”, доживших до наших дней, и канувшей в Лету “Красной Нови”. Так назывался первый советский толстый литературно-художественный журнал, где печатались классики литературы ХХ века. Они знали дорогу на Никольскую, 10.
     А в бывшее “Чижовское подворье”, в глубь двора, в годы перестройки переехал с Тверского бульвара журнал “Знамя” во главе с Григорием Баклановым. Он прошел войну и пишет о войне. Смелости на фронте Бакланову было не занимать. В дни мира ее не хватило. Не решился опубликовать статью о найденной мною в Москве рукописи “Тихого Дона” Михаила Шолохова. Не пошел против “общественного мнения”, заклеймившего Шолохова тавром “плагиатор”. И другой писатель-фронтовик, Анатолий Ананьев, главный редактор “Октября”, не посмел обострять отношения с “демократической общественностью”. Смелости хватило у бывшего зэка, отсидевшего в лагерях десять с лишним лет, писателя Леонида Бородина, главного редактора журнала “Москва”. Там и появилось первое сообщение о найденных рукописях гениального романа, написанных рукою Михаила Шолохова.
     Гостиница “Славянский базар” поныне захвачена учреждениями. Больше повезло ресторану, его снова открыли. А бывший “Русский зал” передали режиссеру, драматургу и музыканту в одном лице, Наталье Сац. Она прославилась рано, создав в 1918 году (в пятнадцать лет!) первый в мире детский драматический театр. “Здравствуй, Миша!” — сказала она, вскинув в приветствии руку, войдя в редакцию, где на стене висел портрет ее друга, Михаила Кольцова. Его расстреляли. Ее отправили в лагерь. Я познакомился с Натальей Ильиничной, когда она вернулась в Москву из ссылки, не сломленная, полная идей. И сумела их осуществить. Сац основала на Никольской первый в мире Детский театр оперы и балета и построила для него замечательное здание на Воробьевых горах. Она и мне пыталась помочь издать первый детский путеводитель по Москве, написала ходатайство в “Детскую литературу”, но этот проект не увенчался успехом. Сейчас в старинном зале играет Камерный музыкальный театр Покровского, также не имеющий аналогов.
     “Чижовское подворье” одно время служило общежитием Реввоенсовета. В нем жили молодыми Блюхер, Новиков, Рокоссовский, Тимошенко, Тухачевский — будущие маршалы. За исключением Тимошенко, все они побывали в застенках Лубянки, откуда вырваться и прославиться во время войны удалось Рокоссовскому на земле, а Новикову в небе.
     На суд после пыток обреченных доставляли на Никольскую, 23, в неприметное здание, ныне занятое городским военным комиссариатом. Одной стороной дом выходит на улицу, другой — в сторону Лубянки. Некогда в нем жил Николай Станкевич, у него, как мы знаем, собирались любители пофилософствовать. Близость к Лубянке предопределила местоположение зловещей структуры, где слов не тратили попусту. В годы “большого террора” здесь заседала Военная коллегия Верховного суда СССР. Председательствовал на ней Василий Васильевич Ульрих, член партии с 1908 года. Биография у него ясная — родился в семье ссыльных, отец — немец, мать — русская, дворянка. Окончил политехнический институт, служил в армии и ВЧК. Не имея юридического образования, судил. Вынес приговор Борису Савинкову. В истории нет более кровавого судьи. За два года, с октября 1936 по сентябрь 1938 года, он вынес 30 тысяч смертных приговоров! Пишут, Ульрих за стенами судилища был тихим, добродушным, коллекционировал бабочек, носил, как Чарли Чаплин, усы. Жил в “Метрополе”, куда водил проституток, пасшихся у гостиницы.
     Военная коллегия заседала на третьем этаже. Процедура суда длилась в среднем 15 минут. Что бы ни говорил в последнем слове осужденный — его слова ничего не значили. Ульрих с подручными удалялся в совещательную комнату, откуда троица выходила с приговором, который обжалованию не подлежал. Расстрел приводился в исполнение немедленно. Каким образом? Заключенных конвоировали вниз по узкой лестнице. У нее, как подсчитали, 136 ступенек. Она приводила в подвал, к расстрельной стенке.
     Об этом невесело писать. Но знать надо. И помнить всегда. Зал, лестница, подвал — все в наличии. Метрах в ста от места казней в сквере Лубянской площади лежит камень, привезенный с Соловецких островов. Кто его видит? Разве это монумент? Где памятник нашей Катастрофе, равной Холокосту? Где национальный музей злодеяний большевизма? Лучшего места для него, чем в бывшем здании Военной коллегии, — не знаю.
     …А единственное здание в стиле сталинского ампира, построенное за годы советской власти, красуется на Никольской, между Богоявленским монастырем и сквером. Его разбили на месте дома, разрушенного упавшим с неба германским бомбардировщиком. Построил шедевр архитектор Алексей Душкин, при Сталине главный архитектор Министерства путей сообщения. Он прославился вокзалами и станциями Московского метрополитена. По словам архитектора, этот дом он построил для администрации ГУЛАГа. Облицованный серым камнем, он похож на наземный вестибюль метро, отсюда, как рассказывал мне покойный автор проекта, эскалатор был способен опустить воинство глубоко в землю. У дома я увидел дорожный указатель Федеральной службы охраны. Ничего общего с проклятым ГУЛАГом она не имеет.
    


Партнеры