ПОЭЗИЯ

19 января 2002 в 00:00, просмотров: 1004
  Многие новые стихи Андрей Дементьев написал в Иерусалиме, где несколько лет пребывал в командировке. Удивительное дело: его, русского поэта, рожденного в Тверской губернии, на Святой земле принимают ласково, гостеприимно. На улицах и в общественных местах он слышит добрые приветствия своих бывших соотечественников. Вернувшись в Москву, он не в силах расстаться с Израилем, а потому полетел вместе с женой Анной Пугач встречать Новый год в Иерусалим. Спросила его, почему он туда так стремится, и услышала в ответ: “Мне там очень хорошо пишется”. У Андрея Дмитриевича далеко не звездная судьба. Его незаживающая рана — преждевременная трагическая гибель сына. Потеря нравственных ориентиров в нашем общественном сознании, жажда любви и красоты — стержневые темы новых стихов поэта.
    
     ПРЕДСКАЗАНИЕ
     Я люблю смотреть,
     как мчится конница
     По экрану или по холсту...
     Жаль, что все когда-то плохо кончится.
     Жизнь, как конь, — умчится в пустоту.
    
     Все когда-нибудь, к несчастью, кончится.
     Солнце станет экономить свет.
     И однажды выйдут к морю сочинцы.
     Ну а моря и в помине нет.
    
     То ли испарится, то ли вытечет,
     То ли все разрушит ураган...
     И Господь планету нашу вычеркнет
     Из своих Божественных программ.
    
     И она в космические дали
     Улетит среди других планет...
     И никто ей песен не подарит.
     Не вздохнет, не погрустит вослед.
    
     И Земля вовеки не узнает,
     Что часы остановили ход...
     Оборвется наша жизнь земная,
     Жаль, недолог был ее полет.
     l l l
     Не могу уйти из прошлого,
     Разорвать живую нить...
     Все, что было там хорошего,
     Мне б хотелось повторить:
    
     Возвратить отца бы с матерью
     Вместе с молодостью их
     В дом,
     Где стол с крахмальной скатертью
     Собирал друзей моих.
    
     И вернуть бы из трагедии
     Сына в радостные дни,
     Где мы с ним футболом бредили,
     Жгли бенгальские огни.
    
     Где дожди сменяли радуги.
     И года сквозь нас неслись.
     Где на счастье звезды падали,
     Да приметы не сбылись.
    
     ПАМЯТИ СЫНА
     Решив уехать из России
     В край Откровений и олив,
     Я знал — замучит ностальгия.
     Но ты был жив...
    
     Но ты был жив.
     И мне казалось —
     Я слышу голос твой — “Держись...”
     А год иль два — такая малость,
     Когда была в запасе жизнь.
    
     Но ты не знал, и я не думал,
     Что рано кончится запас.
     И как пылинку ветер сдунул
     Надежду, что роднила нас.
    
     И жизнь моя осталась в прошлом,
     Где мы с тобой наедине...
     И ни в Кабуле, и ни в Грозном, —
     Погиб ты в собственной войне.
    
     И проиграв ценою жизни,
     И победив ценой любви,
     Ты был, наверное, Богом призван
     На все сражения свои.
    
     ОСЕНЬ
     Вдоль озера деревья клонят спины,
     И блики в нем темны и зелены.
     А над водой, как гребень петушиный,
     Рябиновые гроздья зажжены.
    
     Одна сосна с раздвоенною кроной —
     Как головы сиамских близнецов —
     Соединяет сей пейзаж стозвонный
     С мелодией ветвей и бубенцов.
    
     И шорох листьев, словно трепет крыльев.
     И где-то в путь готовятся ветра.
     И, может быть, мы в первый раз открыли,
     Что осень — не унылая пора.
     l l l
     Боюсь подумать —
     Как ты без меня...
     Как зимний вечер
     В доме без огня.
     Как музыка —
     На черных строчках нот,
     Когда оркестр давно ее не ждет.
    
     Боюсь подумать —
     Как ты без меня...
     В тверских просторах
     Расцветет земля,
     И Волга вдруг печалью поразит,
     Когда по водам лодка заскользит.
     Но я тебе о том не говорю.
     Я снова окна распахну в зарю...
    
     И среди ночи ты проснешься вдруг.
     И вновь меня разбудит твой испуг.
     И по тому, как ты прильнешь ко мне,
     Пойму: ты за меня тревожилась
     во сне.
     l l l
     Не помню, как та речка называлась.
     Плыла извилиста, не широка.
     Я умудрился порыбачить малость,
     Но слишком круты были берега.
    
     И я пошел искать другое место,
     Забрав свой незатейливый улов.
     И вдруг увидел, что река исчезла.
     Как будто провалилась в черный ров.
    
     Как будто бы и не было в помине
     Плескавшейся у берега воды.
     И словно в память о колдунье синей
     Стелились несказанные цветы.
    
     Но вдруг внезапно засинела лента,
     И речка, побывавшая во мгле,
     В простор зеленый вырвалась
     из плена
     И весело помчалась по земле.
    
     И я подумал — “Как вы с ней похожи”.
     В привычках мне ни в чем не изменя,
     Душа твоя скрывалась от меня,
     Чтоб бедами своими не тревожить.
    
     ТЕЛЕГРАММА
     Рине Гринберг. Вице-мэру. Кармиэль
     Если можешь — приезжай
     в Иерусалим.
     На дворе давно уже апрель.
     Я хочу тебя поздравить с ним.
    
     Пусть покинет душу суета...
     В синих окнах — Гойя и Сезанн.
     И апрельских красок красота
     Очень уж идет твоим глазам.
    
     И хотя твой север несравним
     С южными пейзажами пустынь.
     Все же приезжай в Иерусалим.
     У Стены мы рядом постоим.
    
     Вместе Старым городом пройдем.
     И с балкона дома моего
     Ты увидишь в полночи свой дом,
     Ибо свет исходит от него.
    
     И среди забот и добрых дел
     Береги души своей уют.
     Вот и все, что я сказать хотел.
     Длинных телеграмм здесь не дают.
    
     ПОЕЗДКА В ЦФАТ
     Встретились мы с ней накоротке
     В мастерской среди полотен добрых.
     Я читаю номер на руке —
     Это смерть оставила автограф.
    
     Узников в фашистских лагерях,
     Как скотину, цифрами клеймили.
     И развеян по планете прах
     Тех, кому отказано в могиле.
    
     Ей невероятно повезло —
     Побывать в аду и возвратиться.
     И синеет на руке число —
     Горестная память Аушвица.
     До сих пор пугаясь тех годов,
     Пишет Вера радости людские.
     Чей-то сад и множество цветов,
     Детский взгляд и довоенный Киев.
    
     Но с руки не сходит синий знак...
     Я смотрю и молча поражаюсь:
     Жизнь ее, прошедшая сквозь мрак,
     Излучает свет нам, а не жалость.
    
     Может быть, тому причиной Цфат —
     Город живописцев и поэтов.
     Выбираю взглядом наугад
     Самый светлый из ее сюжетов.
     l l l
     Немало встречал я в Израиле лиц
     С глазами то мучениц, то озорниц.
     С улыбкой Эстер и печалью Рахили...
     Как будто сошли они
     с древних страниц
     И светом добра мою жизнь озарили.
    
     По улицам, как галереей, иду
     И с женскими ликами молча общаюсь.
     Быть может, за то, что я всем восхищаюсь,
     Красавица мне приколола звезду.
    
     В Израиле много божественных лиц,
     Оживших легенд и библейских преданий.
     Историю не увезешь в чемодане
     И даже на память не вырвешь страниц.
    
     Поэтому, чтобы унять свою грусть,
     На землю Святую я снова вернусь.
     l l l
     От Российской Голгофы
     Голгофе Господней
     Поклонюсь...
     И пройду этим Скорбным путем.
     Все, что было когда-то,
     Вершится сегодня,
     Повторяется памятью в сердце моем.
    
     Но Голгофой не кончилась эта дорога.
     Через души и судьбы она пролегла.
     И когда отлучали нас силой от Бога,
     Скольким людям в те годы
     она помогла!
    
     Повторяется жизнь, продолжается время.
     И страдальчески смотрит с иконы Христос.
     Наши вечные беды, как общее время,
     Принял Он на себя
     И со всеми их нес.
    
     Потому, может быть, мы сумели осилить
     И тюрьму, и войну, и разруху, и страх,
     Что хранила в душе свою веру Россия,
     Как хранили Россию мы в наших сердцах.
     В АРАДЕ
     Але Рубин.
     Для меня пустыня Негев
     Необычна и загадочна.
     Как, наверно, снег для негров,
     Или фильмы для Хоттабыча.
    
     На окраине пустыни,
     Где ветра дороги вымели,
     По ночам оазис стынет —
     Город с очень древним именем.
    
     А вокруг него пустыня,
     Обнаженная, как искренность.
     И над скалами пустыми —
     Только небо и таинственность.
    
     Но когда восходит солнце,
     Город тот преображается:
     Он сквозь лилии смеется
     И в фонтанах отражается.
    
     В живописном том укрытии
     Я влюбился, будто смолоду,
     В доброту веселых жителей
     И еще в их верность городу.
    
     Приезжаю, как на праздник,
     На крутую землю Негева...
     Навидался мест я разных,
     А сравнить с Арадом нечего.
    
     ПИСЬМА
     Любовь свой завершила круг
     Внезапно, словно выстрел.
     И от мучительных разлук
     Остались только письма.
    
     Куда бы я ни уезжал,
     Я их возил с собою,
     Как будто от себя бежал,
     Чтоб вновь побыть с тобою.
    
     И, окунаясь в мир любви,
     В твои слова и почерк,
     Я годы прошлые свои
     Угадывал меж строчек.
    
     И труден был тот перевал,
     Где, распростясь с минувшим,
     Все письма я твои порвал,
     Чтобы не мучить душу.
    
     В окне, как в пыльном витраже,
     Ночной Нью-Йорк светился.
     На поднебесном этаже
     Я вновь с тобой простился.
    
     И бросил в ночь, в глухую мглу
     Знакомые страницы,
     И письма бились на ветру,
     Как раненые птицы.
    
     И унесли они с собой
     Мою печаль и память.
     А ночь стояла, как собор,
     Где звезды трепетали.
     l l l
     Синеет море Мертвое в ложбине.
     И соль, как снег, белеет из-под вод.
     Нас женщины бы менее любили,
     Когда б не Ева и запретный плод.
     l l l
     Беру билет в один конец.
     Неужто навсегда прощаюсь?
     И словно одинокий аист,
     Лечу в страну, где всем п-ц.
    
     ФАНТАЗИЯ
     В наши русские широты
     Я б с восторгом перенес
     Все библейские красоты
     С шумом волн и морем роз.
    
     Понастроил бы в России
     Белоснежные дома,
     Чтоб простых людей селили
     В те хоромы задарма.
    
     Много я чего придумал,
     Чтобы жизнь у всех была
     И богата, словно Дума,
     И, как Белый дом, светла.
    
     Но мечтам моим не сбыться,
     Не ослаблена петля...
     Хорошо бы стать мне птицей.
     Небо лучше, чем земля.
    


Партнеры