Голос Божий

Ирина ЕПИФАНОВА: “Вторая Барбра Стрейзанд Америке не нужна”

20 января 2002 в 00:00, просмотров: 337
  У Иры Епифановой есть “комплексный набор” женского счастья: любимая работа, прекрасный муж, обожаемый сын Иван. И еще у нее есть голос, которому подвластно практически все: и джаз, и рок, и ретро, и классика. Епифанова поет “Джамайку” так, что Робертино Лоретти курит в сторонке. У нее темперамент не жиже, чем у Лайзы Миннелли. Ее называют русской Барброй Стрейзанд.
     Такой водопад комплиментов, а толку-то? Все эти прелести не увидишь по телевизору, по радио тоже не услышишь. В новогодних солянках, милицейских посиделках и прочих эпопейных концертах Ирина не участвует. Широкие массы помнят ее разве что по недолгой работе с группой “Браво” и по весьма успешному сотрудничеству с Борисом Моисеевым. В музыкальной тусовке она — белая ворона, так и не вписавшаяся в крутые виражи отечественного шоу-биза.
     Но куда девать этот голос? Он живет и звучит независимо от раскруток, ротаций, продюсеров, всех мыслимых и немыслимых инструментов музыкальной индустрии.
     Ира не любит, когда ее сравнивают с Агузаровой, хотя сравнение действительно напрашивается. Во-первых, потому что голос уникальный. Во-вторых, потому что странная, ни на кого не похожая. И, в-третьих, — упертая до невероятности. Упрямо идет на таран, как ледокол, прокладывает свою дорогу, медленно, трудно и через “не могу”. Не хочет она быть приставкой к чужому, раскрученному имени. У нее есть свое.
    
     — Ира, такой голос, как у тебя, — редчайший дар. Ты поешь с малолетства?

     — Нет, я запела поздно и совершенно спонтанно. Это случилось неожиданно даже для меня самой. Все началось с того, что я убежала из дома. К тому моменту в моей жизни не было ничего, связанного с певческой карьерой. Я знала, что у меня есть кое-какие вокальные данные, но никак их не проявляла. Занималась всем чем угодно: от фехтования до танцев. Отучилась четыре года на курсах английского языка и даже поступила в институт Мориса Тореза. А потом на дискотеке случайно встретилась с ребятами-музыкантами и убежала к ним, на улицу.
     — Почему так радикально — сразу на улицу?
     — А потому что отец был резко против всякой музыки. Он у меня врач-гинеколог, серьезный специалист. Он хотел, чтобы я тоже стала врачом, причем желательно — кожником-венерологом. Но я сказала: “Не на-до! Мало, что ли, на свете плохих врачей? Будет еще один”.
     — До каких пределов доходил папин протест?
     — Катя, сейчас даже страшно вспоминать. Были бойкоты — двухмесячные, трехмесячные. Были даже истерики. Отец считал, что музыкант, певец — это не профессия. Мама отнеслась к моему выбору более лояльно: “Если ты хочешь петь, я тебе помогу”.
     — Ты занималась с педагогами или ты чистой воды самородок?
     — Я сама сейчас педагог. В ГИТИСе преподаю вокал на курсе Шалевича. Мне доверили студентов: актеров-эстрадников. Но в свое время у меня был потрясающий учитель, Олег Борисович Афонин, я училась у него по итальянской школе бельканто. Для меня он навсегда останется Учителем с большой буквы. Но он уехал из страны и живет во Франции. К сожалению, здесь никто не оценил его по достоинству.
     — Скажи, а чему научила тебя жизнь на улице?
     — Сначала мы с ребятами пели на Арбате. Шел 88—89-й год, как раз тогда Арбат сделали пешеходным, туда потянулись все подпольные группы. Ровно год я провела на Арбате, а потом к нам подошел совершенно незнакомый человек и пригласил работать профессионально. Тогда открывалось много молодежных центров, и мы попали в один из них. Стали выступать с концертами, объездили почти все города Золотого кольца. Имели большой успех.
     Назывались мы “Линкор Кибадади”. Репертуар — что-то вроде панк-рока. Очень интересный акустический состав и совершенно дурацкие, стебные тексты. Кстати, пресловутая “Джамайка”, которая у меня уже в печенках сидит, служила припевом к одной из наших песен — про дурдом.
     — Когда родилась идея спеть “Джамайку” целиком?
     — Конечно, ”Джамайка” — слава не моя, я это прекрасно понимаю. Но в какой-то момент мне пришлось уйти из “Линкор Кибадади”. Ребята не захотели, чтобы я там долго оставалась, и мне, как Горькому, сказали: “Иди-ка ты в люди”. И я ушла. Потом отдала несколько песен, записанных с этой группой, на конкурс “Юрмала-90”. Помню, как изумленно посмотрела на меня Алла Николаевна Дмитриева, главный редактор музыкальных программ 1-го канала: “Девочка, а у вас мутация голоса вообще произошла или нет?” То есть она удивилась, какой высокий у меня голос. Без всяких проволочек меня взяли на конкурс, потом показали по телевидению. И почти сразу же дома раздался звонок: “Я Женя Хавтан из группы “Браво”, видел вас по телевизору, очень хочу познакомиться и пригласить к себе в группу”.
     — Практически ты сорвала джек-пот. Ведь по тем временам “Браво” считалось супергруппой.
     — Да, я ужасно волновалась, мне вообще было очень страшно находиться в “Браво”: я ведь тогда была еще совсем маленькая — семнадцать лет. Я не знала, в каком качестве меня пригласили. Молодость — это же неопытность: не знаешь, как общаться с людьми, как себя повести, что сделать. А мои необдуманные поступки всегда опережали мой здравый смысл. Женя Хавтан послушал мои записи и предложил: “Давай сделаем “Джамайку” целиком”. Специально пригласил переводчика, он перевел текст, и мы записали песню.
     — Сколько времени в общей сложности ты пропела в “Браво”?
     — Всего три месяца! А меня до сих пор об этом спрашивают! Но от работы с “Браво” у меня остались довольно светлые воспоминания.
     — На тебя давил образ твоей предшественницы Жанны Агузаровой?
     — Нет. Я совершено другая, хотя очень часто меня с ней сравнивали и сравнивают до сих пор. Не знаю, почему так происходит. Может, это связано с моим уходом из “Браво”, с тем, что я строптивая.
     — А ты сама ушла от Хавтана?
     — Да. Были моменты психологического давления, энергетические атаки с самых разных сторон. Кто-то говорил, что не нужно другого “Браво”, что Жанна — это истина и ей невозможно найти замену. Другие твердили, что я совершенно не подхожу для этой группы и что мне надо идти своим путем. Многие журналисты тоже подлили масла в огонь, переиначив какие-то мои высказывания. Сейчас анализируешь все это и понимаешь как бы со стороны. Многие привыкли считать: вот, мол, Женя Хавтан — деспот. Да ни фига он не деспот, у него просто стиль жизни такой. Он привык так себя вести, и все. А уж за нами оставался выбор — уходить или принимать его таким. Мы с Женей не ссорились, нет. Он даже уговаривал меня остаться в группе, но я отказалась.
     — Сейчас не жалеешь?
     — Я действительно видела себя несколько в ином качестве, в ином стиле. Музыка “Браво” казалась мне тогда какой-то мультипликационной, детской, что ли. А мне уже хотелось взрослой жизни. Привлекали какие-то более серьезные вещи: классика, электромузыка. Мы начали работать с Максимом Фадеевым. Он написал для меня несколько песен. Год проработали, а потом просто вдрызг разругались.
     — Если не секрет — из-за чего? Уж не из-за Линды ли случаем?
     — Не секрет. Максим — наверное, единственный человек, о котором я ничего хорошего не могу сказать. И Линда тут ни при чем. Мне не понравилось, что я стала объектом каких-то нападок с его стороны. Он начал не очень хорошо обо мне отзываться в кругу общих знакомых, в прессе. Получилось так, что в общем-то я ему помогла, вытащила из Кургана, фактически привезла в Москву, со многими людьми познакомила, а в итоге он меня же опустил и обидел. Заявил, что я безнадежна.
     — В каком смысле — безнадежна?
     — Он имел в виду, что за пять лет своей творческой деятельности я не смогла выпустить ни одного альбома, что я не умею общаться с людьми. Опять же всплыла моя строптивость.
     — Какое-то время назад ты пропала, а потом выяснилось, что Епифанова вышла замуж, родила ребенка.
     — Скоро будет пять лет нашей семейной жизни. Но знаешь, для нас и по сей день это такая романтика! Вот ищешь-ищешь свою вторую половину — и вдруг находишь. Я ее очень долго искала. Понимала, что те мужчины, с которыми я общалась раньше, ничего не смогут мне дать, кроме постели. Они не вдохновляли меня на творчество, а для меня это самое главное в жизни. Что самое удивительное — с Михаилом нас познакомил Максим Фадеев, не бывает худа без добра. И Миша сразу сказал: “Ира, у меня есть для тебя такие песни!” Я ответила: “Давай приноси, будем слушать”. До этого мне не писал никто, поэтому я и пела классику: “Джамайку”, Вебера. Кстати, однажды на гастролях в Вильнюсе мы сидели с Людмилой Марковной Гурченко, она послушала, как я пою западную классику, и говорит: “Ира, тебе столько надо сказать по-русски!”. Поиск в этом направлении велся постоянно, и когда я послушала Мишины песни, сразу поняла — мое, мое. У меня сразу тексты откуда-то возникли, душа раскрылась. Я до сих пор уверена, что из наших аранжировщиков он действительно лучший на сегодняшний день.
     — Не боялась, что, родив ребенка, погрязнешь в домашнем быте, в кастрюльках-пеленках?
     — Я очень хотела ребенка. Опять же, дай бог здоровья моей маме, которая сразу мне сказала: “Ира, я тебе помогу”. И она до сих пор мне помогает, сидит с сыном, водит его в сад. Смешно вспоминать, но когда меня привезли в клинику и я поняла, что мне вот-вот рожать, я стала требовать: “Позовите папу. Срочно!” Врачи остолбенели: “Может быть, все-таки мужа, а не папу”. А я: “Какого мужа! Папу позовите”. Отец примчался и уже не отходил ни на шаг, заставлял меня ходить, а не лежать. И сам принял у меня роды.
     — Тебе никогда не говорили, что ты — русская Барбра Стрейзанд? Даже внешнее сходство есть.
     — Говорили много раз. Были даже предложения уехать в Америку, но первое же из них начиналось с того, что неплохо бы сделать пластическую операцию, изменить лицо. Потому что вторая Барбра Стрейзанд Америке не нужна. Я отказалась, я вообще патриот своей страны. Одно из последних предложений — уехать в Испанию, в Барселону, на очень жестких условиях: полностью бросить все, жить отшельницей, ни с кем не общаться, есть только ботву — салаты всякие, потому что там элита мяса не ест. Два месяца на подготовку, на изучение каталонского языка. Первые два концерта бесплатно: первый для испанского короля, второй для журналистов. А в дальнейшем — очень высокие гонорары. Я сказала — нет.
     — Неужели не хотелось выступить перед испанским королем?
     — Не знаю. Мне хочется для нашего короля выступить. Я же русская певица. Я считаю, что нужно просто работать, и все придет. Когда в 1999 году вышел наш с Мишей альбом “Дорога домой”, мы сами не были уверены, что он будет иметь успех. Самое поразительное, что во многих магазинах хай-энд до сих пор рекламируют именно этим альбомом. Признаюсь, когда я позвонила Жене Хавтану, он сказал: “Я не ожидал, что у тебя такой хороший альбом”.
     А в декабре 2001 года мы закончили второй альбом “Черные глаза” — известные романсы, но в Мишиных аранжировках. Первый тираж весь ушел для одного российского банка и на “Universal music”. Но каким-то таинственным образом нашу версию романса “Я ехала домой” уже сейчас вовсю используют в видео-арте. Я без конца наблюдаю его то у Диброва в передаче, то еще где-то. Причем нигде не написано, что исполнительница я, а аранжировка — Мишина.
     — Почему ты не защищаешь свои права?
     — У нас в стране, к сожалению, исполнительские права никак не защищены, такая практика существует пока только на Западе. Ведь ни слова, ни музыка этих романсов нам не принадлежат, они — достояние всей страны, и могут использоваться кем угодно. Поэтому мы решили поступить умнее: зарегистрировать альбом как музыкальное переложение, а это уже соавторство, которое охраняется законом. Только сейчас мы до этого доперли.
     — Твое имя действительно редко встретишь на телевидении и на радиостанциях. А ведь иной раз достаточно оказаться на банкете за соседним столиком с Пугачевой, понравиться ей и устроить свою судьбу на годы вперед. Вот ты с ней знакома?
     — Мы встречались несколько раз, она была на нашей репетиции с “Браво” и немножко учила меня петь. Потом она видела меня у Бориса Моисеева, ей понравилось. Но лично мы никогда не общались, за одним столиком не сидели, и за помощью я к ней ни разу не приходила. Видимо, просто не было такой возможности. И потом, мне хватило походов по нашим звукозаписывающим компаниям: мне везде отвечали, что я должна приносить с собой бюджет, то есть иметь за спиной мешок с деньгами. А у меня его нет. Ну, нет и ладно. Я теперь немножко другую стратегию выбрала — пошла работать в мюзикл.
     — По-моему, ты просто рождена для этого жанра.
     — Да, мне очень интересно попробовать себя в роли актрисы мюзикла. Называется он “Дракула” — такой сказочно-драматичный и в то же время оптимистичный, ставят его словаки. Репетиции идут уже два месяца, у меня довольно тяжелая роль — вторая жена Дракулы, которую он обманывал. Партии сложные, и актерская работа непростая, но у нас очень хороший режиссер — Павел Гутак, он во всем мне помогает.
     — Скажи, а что сейчас говорит твой папа? Он признал, что был неправ, запрещая тебе петь?
     — Когда я начала работать с “Браво” и меня стали показывать по телевизору, он долго изумлялся: “Откуда у тебя такой голос, не понимаю? Откуда он взялся?” Я ему отвечала: “Не знаю. Наверное, бог поцеловал”.
    


Партнеры