Полет белой вороны

(о Викторе Петровиче Астафьеве)

24 января 2002 в 00:00, просмотров: 530
  Недавно скончался Виктор Петрович Астафьев. В моей библиотеке есть три тома из обещанного “Молодой гвардией” шеститомника. Третий том появился в 1992 году. На этом все прекратилось.
     Для конкурсов красавиц деньги нашлись. Для соревнований по выездке жеребцов — тоже. Для костюмов ведущим телевидения — пожалуйста. А вот для Астафьева спонсоров не оказалось.
     Почему Астафьев оказался “белой вороной”? Ответ — и в его творчестве, и в его личности, и в его жизни.
   
  Исключением, “белой вороной” его делает его подход к войне. Он ее прошел, он ее знает. И у него есть право говорить, что настоящая правда о войне еще не сказана.
     Одни уходили от этой правды, понимая, что она лишит коммунистическую партию мощного (если не единственного) оправдания.
     Другие, сами написав немало правдивого о войне, все же считали, что время говорить полную правду еще не пришло. Как у Твардовского: “Что изведано горбом,/Что испытано руками,/Что повидано в глаза/И о чем, друзья, покамест,/Все равно всего нельзя”.
     Астафьев это самое “покамест нельзя” первым не признал — и в “Пастухе и пастушке”, и в “Звездопаде”, и в военных рассказах.
     “Война — понятно, победили — ясно, но вот настала пора — и она не могла не наступить — как победили? Чего стоила нам эта победа? Что она сделала с людьми, что, наконец, такое война, да еще современная?” Он пишет, что “мы еще живем упрощенным восприятием действительности, которое было удобно и необходимо на войне, но в новом времени грозит духовным увечьем и окостенелым сознанием, за которое придется платить опять же человеческой кровью”.
     На Астафьева обрушились, как он говорил, “трясущие лампасами генералы”. Его клеймила газета “Красная звезда”.
     В предисловии к незаконченному собранию сочинений я прочел, что один из друзей Астафьева после прочтения повести “Звездопад” сказал: “От вашей правды выругаться хочется”. Но ведь правда есть правда, и она — как и всякое лекарство — не зависит от того, хочется нам ругаться или ликовать. И Астафьев абсолютно прав: мы платили и платим — и в Афганистане, и в Чечне — именно за нежелание, трусливую неготовность к правде о войне.
     И бесконечно прав Виктор Петрович в словах: “Чем больше наврешь про войну прошлую, тем ближе сделаешь войну грядущую”. Почаще вдумываться в эти слова я посоветовал бы всем, кто ругает меня за мои статьи о Московской битве — “Правду, только правду, всю правду” (“МК” от 14, 20 и 26 ноября 2001 г.).
     “Белой вороной” Астафьев оказался и в подходе к анализу судьбы деревни и крестьянства при советской власти. Достаточно вспомнить “Последний поклон”.
     О коллективизации, о последующей судьбе колхозников многое еще надо сказать, чтобы раскрыть правду.
     Скажем, все знают, что в годы индустриализации и после войны миллионы крестьян — и принудительно, и спасаясь от нужды и голода, — шли работать в город.
     Но не до конца осознается тот факт, что это пополнение намного превысило по численности прежний российский рабочий класс. И оно, а не он, начало определять “погоду” среди рабочих.
     Русские рабочие к началу революции были активной частью общества. Известно, что рабочая “курия” в депутаты Думы избирала только социал-демократов. А крестьянство к тридцатым годам было затерроризировано продразверсткой, налогами и в конце концов коллективизацией. Оно было обескровлено репрессиями и высылками.
     Поэтому на фабрики, заводы и стройки приходили запуганные, дрожавшие перед любым начальником парень или девушка. И в рабочих коллективах такое пополнение меняло все. Из класса рабочих возникал класс работяг — пассивных и безропотных, которые легко становились добычей номенклатурной бюрократии. Крестьянин в городе оказался вне привычных форм общественной жизни. На смену духу коллективизма пришла забота об элементарном выживании, сочетаемом с невниманием к будущему, к соседям, к природе. Такой по-мелочному близоруко-корыстный, дезориентируемый человек деревни становился доступным объектом манипулирования.
     Но эту запуганность и бесправность крестьянства его представители несли не только в рабочий класс, но и в среду интеллигенции, армии, в аппарат.
     В широком смысле слова за уничтожение русской деревни, за насильственную ликвидацию крестьянства как класса заплатила вся Россия. Ликвидация крестьянства как класса не только устранила главную базу сопротивления бюрократии государственного социализма, но и создала для этой бюрократии наиболее приемлемый вариант “винтика” общества.
     И снова, как и в произведениях Астафьева о войне, встает все тот же вопрос о цене. О цене за все успехи социализма — от индустриализации до победы в войне — и о цене самого госсоциализма. Эта цена — при любых мерках — оказывается, по Астафьеву, непомерно высокой.
     Астафьев многие годы был среди тех, кого называли деревенскими писателями. В бедах русской деревни одни наши “почвенники” обвиняли город, как таковой. Другие — врагов русского народа, порой вполне конкретных национальностей.
     Астафьев объединялся с “почвенниками” и “деревенщиками” в показе бед села и крестьянства. Но и тут Астафьев оказался “белой вороной”.
     Это нетрудно увидеть, если внимательно вчитаться в Астафьева. Беру нашумевшую “Ловлю пескарей в Грузии”. В свете опыта послесоветских реформ многие из обвинений в адрес Астафьева выглядят не столь уж очевидными. Более того, Астафьев пророчески увидел и “новых русских” в тогдашних “хозяевах” писательских Домов творчества (которые потом нагло захватили эти самые дома, и писателям сейчас приходится вести нелегкую борьбу), и “новых грузин” (тех, кто довел Грузию до ее сегодняшних бед).
     Точно так же обстоит дело и с “антигородскими” мотивами. Астафьев совершенно четко причину бед видел не в городе, как таковом, а в городе — представителе государственного социализма, советской власти, коммунистической бюрократии.
     Тогда почему Астафьев остался “белой вороной” и в новой России? Казалось бы, кому, как не Астафьеву с его “Царь-рыбой”, с его настоящей борьбой за сохранение природы, не оказаться среди наиболее активных участников движения “зеленых”? Он, конечно же, мог украсить собой любые демократические акции. Но и тут Астафьев оказался “белой вороной”. Он не мелькал на разного рода форумах и конгрессах, не украшал собой всякие комитеты и комиссии: по помилованию, по Чечне, по правам человека и т.д.
     Тут не обойтись ссылками на его отдаленность — жизнь в своей сибирской деревне. Напротив, сама эта отдаленность — следствие, причину надо искать в другом.
     Причина в том, что Астафьев легко узнал в новых лидерах хорошо ему известного советского, коммунистического бюрократа и понял, что власти интеллигент нужен вовсе не в качестве советника и наставника, а в роли фигового листка, чтобы прикрыть срамоту тех, кто преобразуется из партийно-государственного начальника в демократического бюрократа.
     Причина в том, что и в либерально-демократической, и тем более в среде олигархического капитала он без труда уловил то самое безразличие к судьбе деревни, к судьбе природы, к судьбе народа, которое он привык видеть у “красных директоров” и прочих “красных хозяйственников”.
     Поэтому Астафьев не ошивался вокруг барских столов — ни властей, ни олигархов. В стаях придворных попу-лизаторов он не появлялся. Он ни под кого не подлаживался, ни с кем не объединялся, не “поддерживал” и не “одобрял”.
     Эта отстраненность и от либерально-демократической суетни, и от олигархов, и от новой бюрократии — не исключено — не помешала по-настоящему отметить уход от нас выдающегося писателя.
     Судьба Астафьева высвечивает одну из фундаментальных проблем революции 1989—1991 годов — отсутствие самостоятельного, организованного народно-демократического течения. Это течение так и не смогло отделиться, с одной стороны, от либерально-демократических и, с другой стороны, от номенклатурно-реформаторских сил. Тем же, кто, как и Астафьев, хорошо видел всю пагубность ухода народно-демократических сил от решительного разрыва с захватившим власть союзом номенклатуры, либералов и олигархов, осталось одно — отстраниться.
     Десятки, сотни, тысячи, миллионы людей в стране тоже “отстранились” — достаточно взглянуть на наши демократические выборы с их позорным процентом явки, когда “народным избранником” становится тот, кто порой не набрал и десятой части голосов всех избирателей. Игнорирующие выборы граждане не видят “своих” ни в ком среди действующих на политической сцене России. Миллионы “белых ворон”... И “отстраненность” самого Астафьева как нельзя лучше символизирует этот поистине ставший трагическим аспект нашей современной истории.
     Валентин Курбатов в предисловии к собранию сочинений Астафьева совершенно верно советует отнести к самому писателю концовку его рассказа “Тельняшка с Тихого океана”: “Я не изведал того пламени, который сжигал Лермонтова, Пушкина, Толстого, не узнал, каким восторгом захлебывались они, какой дальний свет разверзался перед ними и какие истины открывались им. Но... я тоже знавал, пусть и краткое, вдохновение, болел и мучился словом... и моя радость... сотворением собственного чуда остается со мной. Пускай не пламень, только огонь, даже отсвет его согрел и осветил всю мою жизнь, спасибо судьбе за это”.
     Ну а мы должны сказать спасибо Виктору Петровичу Астафьеву. Он оставался самим собой — и тогда, когда получал Государственные премии РСФСР и СССР. И тогда, когда стал Героем Социалистического Труда. И в годы перехода страны от государственного социализма к постиндустриальному обществу.
     Остаться самим собой в тяжелые годы — нелегко. Но остаться человеком и гражданином в годы почета и славы — вдвойне труднее. И уж втройне сложно не поддаться соблазнам власти. Астафьев — смог.
     Он сохранил лицо и оказался среди тех немногочисленных деятелей культуры, науки и искусства, которые спасали в глазах народа честь российского интеллигента, честь российского демократа.
    


Партнеры