Духовенство и изоискусство

1 февраля 2002 в 00:00, просмотров: 282

Когда-то я дерзнул попытаться доказать, что представителям духовного сословия не чуждо ничто человеческое, ну, естественно, при некоторых ограничениях здравого смысла и Уголовного кодекса РФ.
Изобразительная культура так же подпадает под определение «ничто человеческое» и включена духовенством в ряд добрых привязанностей.
Это теплое чувство русское духовенство культивировало с XI века, когда собственно светским людям на Руси было недосуг заниматься живописью и все ограничивалось каляками-маляками на берестяных грамотах. Уже тогда в прохладных глубинах монастырских дворов православные иконописцы смешивали цветные минералы в поисках необходимого оттенка. Так что можно с уверенностью утверждать, что русская изобразительная культура имеет те же корни, что и русский язык, составленный когда-то святыми Кириллом и Мефодием из племенных наречий народов Приднестровья для перевода псалтыри. Воистину, понятие «святая Русь» вовсе не такое уж отвлеченное обобщение, поскольку даже при недоразумениях с подвыпившими соседями по лестничной площадке мы общаемся с ними на пусть утилизированном, но по-прежнему богослужебном языке.
Однако вернемся к живописи. Живопись мы любим, а художников ценим. Художники фиксируют мир Божий во всех его проявлениях. Правда, иногда эти проявления, на взгляд самих художников, очень уж своеобразны. При всем моем личном уважении к Казимиру Малевичу, его легендарный «Черный квадрат» – не более чем общественная акция и к живописи отношения не имеет. Живопись живописует. Что живописует «Черный квадрат», ума не приложу. Будь я Малевичем, я бы назвал это произведение «Приехали». Ведь именно это, насколько я понимаю, он и подразумевает. Вот Марк Шагал менее категоричен и более приемлем со своими упитанными гражданками, враскорячку летающими над Тамбовом. У меня самого пятилетняя дочь Анфиса – достойный продолжатель этого «эстетического направления», правда она это делает бесплатно и фломастером на обоях.
Но, впрочем, все дело вкуса. Вкус к живописи, особенно современной, у представителей духовного сословия столь же разный, как и у всего остального народонаселения нашей картофельной отчизны. Кто-то безошибочно отдает предпочтение бесчисленным творениям мастера Александра Шилова, кто-то душевно сопереживает вместе с Ильей Глазуновым, кто-то сочленяется рассудком с космическим проказником Александром Рукавишниковым, чье-то сердце мягко, но насильственно пленил мой далекий, но самый талантливый родственник Никас Сафронов. Этот титан «промыслового маркетинга» воистину гуманист и просветитель. Своим трижды милым портретом Владимира Владимировича он стимулировал в государственных служащих истерический приступ любопытства к собственному творчеству и живописи вообще. Без этого так бы и висела «Всадница» кисти Карла Брюллова над государственными головами без всякой надежды на понимание. Теперь там висит не «просто так», а «что надо». Даст Бог, при таком прогрессе когда-нибудь будет висеть «что нравится» или «что понимаешь». А ведь есть из чего выбрать! Чего стоят давно уже признанные всем миром, традиционно, кроме отечества, акварелист виртуоз Сергей Андрияка или солнечный живописец Игорь Коцарев. Правда, я слышал, что работы последнего из упомянутых уже начинают раскупаться, но пока уровень его заработков равно соответствует уровню образования владельцев сырьевых корпораций и просвещенных рестораторов.
Ну, лиха беда начало. Придет время, повторится история Александра Венецианова или Огюста Ренуара, и государство начнет выкупать за лютые деньги по баням работы того же Коцарева, для препровождения их под усиленной охраной в гранитные залы Пушкинского музея и Эрмитажа. За что, кстати, мне как советнику администрации президента обидно. Можно было бы и поберечь народные средства, выкупив уже сейчас у запуганного суровой российской реальностью живописца работы за копейки.
Еще обиднее, что любознательному соотечественнику толком-то ознакомиться с новой живописью негде. Центральный дом художника давно превратили из галереи в универсальный магазин, а Центральный выставочный зал – в «Луна-парк», где уважающий себя художник побрезгует выставляться, а состоятельный любитель изящного туда побоится войти. Да, жизнь светскому художнику форы не дает. Впрочем, художнику от моего сословия тоже. Тому примером творческая судьба священника Михаила Малеева, скромно служащего в храме Покрова Пресвятой Богородицы в Тушино и создающего поразительные своей духовной ностальгией полотна. Будь моя воля, я снял бы на время «Старую кокетку», известную отечеству каждой своей морщинкой, и повесил бы на ее место «Странника» работы смиренного иерея. Будет повод еще раз в музей сходить, и перед интуристом не зазорно. Мол, не топчемся на месте, усиленно смекаем о вечном. Да и, наконец, о вечном, точнее о том, что ближе к нему – об иконописи.
Основное назначение иконы – побуждение к молитве, сюжет на втором месте, техника исполнения на третьем, но первое без третьего невозможно, а третье без первого бессмысленно. Стабильна только вторая позиция. С нее и начнем. Икона изображает либо библейский сюжет, либо облик Спасителя, Богородицы или святого. Внешне может показаться, что сюжетный ряд невелик, но для примера можно вспомнить, что разных канонических образов Богородицы около трехсот. О библейских сюжетах и говорить нечего. Время от времени в культуре иконописи появляются и новинки, каковой в свое время стала «Троица» Андрея Рублева. К новинкам относятся с большой осторожностью, больно тема тонкая. Однако это не мешает иконописцам в рамках определенных традиций разниться школами. Есть знаменитая псковская школа, ярославская, школа Палеха или, слава Богу, возрождающаяся из сувенирных руин школа Федоскина. Разница упомянутых выше школ в технике исполнения, а это уже третья позиция.
Что есть техника исполнения иконы? Техника исполнения – это не что иное, как потенциал побуждения изображением к молитве, и это первая позиция. Согласитесь, мудрено. И так полторы тысячи лет. Именно это время потребовалось для создания самой традиции иконописи. За это время были выработаны основные критерии технического исполнения иконы, критерии, в идеале позволяющие при одном взгляде на тот или иной образ воспарять душой в дали Небесные. Мастер-иконописец, достигающий подобного мастерства, всегда был редкостью. Но всегда был. Опять же, уточняю, что это мое частное мнение. За последние десять лет одни из самых удачных работ были созданы Московской школой иконописи во главе с мастером Игорем Дроздиным. На меня произвели огромное впечатление несколько его работ, но, увы, тотальное многочадие и скромная зарплата не позволили мне зафиксировать свои чувства приобретением полюбившихся образов, о чем скорблю и вспоминаю мудрость Соломона: «Все пройдет». Пройдет наверняка, потому что за время общения с мастером Дроздиным выяснилось, что у нас очень схожие взгляды на многие события текущей реальности. Хотя, вспоминая того же царя, – «пройдет и это».
Все выше сказанное можно резюмировать в тезис, что духовенство живопись любит, хотя и отдает предпочтение иконе. И настоящих художников тоже любит, потому что они трудяги, в большинстве случаев живущие гораздо ниже среднего уровня, но, что самое главное, умеющие видеть красоту. Наверное, поэтому даже Василий Великий называет в одной из своих молитв Господа художником «и наднебесных художник…», правда, именно в той, которую читают над страждущими от демонов. Случайность ли это или совпадение, не мне судить.



    Партнеры