Опущенная целина

Хрущевская “оттепель” обернулась в армии тюремными нравами

21 февраля 2002 в 00:00, просмотров: 304
  — “Дедовщина” в армии началась с меня...
     Год призыва полковника в отставке Владимира Петровича — 1956-й — не помечен в календаре черной рамкой. Но, как считает он сам, именно тогда рухнула наша обороноспособность.
     — Как раз в тот год Хрущев призвал на срочную службу уголовников, — вздыхает полковник. — С этого весь беспредел и начался. А я был одним из тех, кто все это пережил на собственной шкуре...
     Это история — его исповедь. Поэтому она — от первого лица.
* * *
     В 1956-м парней в военкоматах забраковывали из-за малейшего дефекта. Армию надо было срочно сокращать: семь миллионов и так стояли под ружьем. Но это сейчас, если не отслужишь — счастье. А в те годы — страшный позор. Я помню, как размазывал сопли по лицу мой дворовый дружок, упавший с крыши в 13 лет и сломавший указательный палец. Палец сросся, но в армию приятеля не взяли. “Ты не сможешь нажать на спусковой крючок!” — заключили в медкомиссии.
     Нормальных парней вышвыривали вон — зато уркам дали “зеленый свет”. “Бывшие заключенные — те же советские люди, искупившие свою вину и восстановленные в правах”, — вот “гуманная” философия тех лет.
     В военкомате меня пообещали определить в морскую авиацию. Но вместо этого с сотнями таких же мальчишек отправили на целину — убирать хлеб. Курса молодого бойца не было. Присягу ни один из наших салаг не принял. Разбегись мы в разные стороны — нас даже осудить за дезертирство не имели права. Вместе с нами ехали вчерашние зэки. Не “авторитеты”: тем служить западло. Мелкие, гнусные сявки. Сперва они никак себя не проявляли. Нас была сотня. Их — десяток. Друг друга они чувствовали, наверное, по взгляду: “Ты за что сидел? А ты? Эх, земеля!..”
     Мы остались один на один с ними в бескрайних казахских степях. Как раз в тот год кадровую армию сократили на миллион штыков. Боевые офицеры, которые всю Отечественную прошагали, шли подметать дворы. Нашу роту охраняли два сержанта-хохла. Да молоденький старлей, недавно из училища. И еще усталый майор-тыловик.
     ...Помню жуткие драки — до крови, до отупения, — возникавшие с блатными на пустом месте. Те цепляли слабых, изгоев. Лупили железными цепями от тракторов, пока не упадешь на колени и не попросишь пощады. “Армия — та же зона. А значит, закон здесь такой же”, — выплевывали слова отморозки в гимнастерках.
     Меня и еще пару “правильных московских пацанов” из Марьиной Рощи уголовники не трогали — дрейфили. Наверное, мы невольно подражали им и могли за себя постоять.
     Как-то урки напали на молоденьких учительниц, приехавших по чьей-то дури вспахивать целину. Залезли ночью к ним в общагу. Я помню, как несся товарищ старший лейтенант к визжавшим от страха девчатам в одних подштанниках...
     Подонков надо было ломать силой. Так поступают вертухаи на зоне. Но наши офицерики лишь пугливо наблюдали за происходящим со стороны. Словно нехотя стыдили они бритоголовых отморозков, а те в ответ хохотали. Бандиты относились к командирам как к “шестеркам”, которых можно погнать за брагой в соседний поселок.
     Потом нас поселили в тюрьме, в казахском городке Джаксы. Вместе с настоящими рецидивистами. Здешние арестанты свободно переходили из камеры в камеру. Приторговывали оловянными “пугалками” — имитацией пистолетов. Такие “игрушки” высоко ценились в Джаксы — крае озлобленных чеченцев, сосланных еще при Сталине и с нетерпением ждущих возвращения домой.
     “Чечен — зверь. Не жди, пока он тебя замочит. Бей первым”, — благородно инструктировали местные зэки.
     Зэки-срочники исчезли из Джаксы первыми. Приятелей моих тоже разбросали до срока по разным частям.
     Вероятно, до Москвы дошли слухи о творящихся здесь художествах. Роту “степно-морской авиации” спешно расформировали. Делали это намеренно, чтобы разорвать порочный круг. Я дослуживал уже на Каспии, сигнальщиком.
     “Ты — коренной москвич, а как дикий зверь...” — качал головой мой новый командир, каперанг.
     До самого увольнения мне не приходилось драить палубу и отпахивать в нарядах. На черную работу всегда находился кто-то другой — более слабый и глупый. Я всех ненавидел и презирал.
     В начале 60-х “зэковский десант” в Вооруженные силы был запрещен. Но поздно. “Дедовщина” и круговая порука процветали уже повсеместно. Сегодня Российская армия подошла к своему пределу. “Служить идут дебилы и уголовники”, — справедливо бытует в народе.
     “Армия — это насилие над личностью. Без этого не выживешь. Запомните, парни. Но никогда не творите на “гражданке” того, что здесь делали с вами...” — говорил в конце 50-х мой бакинский командир, правильный мужик. Ему я верил: он воевал.
     Но те, кто установил в нашей армии эти волчьи порядки, забыли о самом главном. Блатные в погонах хотя бы придерживались своего кодекса чести. У нынешних же и этого нет.
     Я вернулся домой старшиной второй статьи, живым и здоровым, с почти не искалеченной душой. Сорок лет потом отдал службе в органах.
     А кое-кто из моей роты “книжных московских мальчиков”, как я потом узнал, дембельнулся уже на нары...
    


Партнеры